И они понеслись. Их конь уже не выделывал курбетов — нёсся в открытый океан море словно снаряд, с той уму непостижимой скоростью, которая бывает лишь в сновидении. Лёгкий мускусный аромат исходил от тела Орихалхо, обволакивал. Мускус, корица, гвоздика и имбирь — запах иных земель, экзотических архипелагов.
— Рутенцы живут в осаде моря, — говорил Орри ей в спину, — мы же здесь заключаем его в объятия и отдаёмся ему, как смерти.
Смерти, о которой Франциск говорил, а она пела.
— Ты здесь совсем иной, чем на берегу, Орхикхалхо.
— Здесь мой дом.
Морской гул в ушах отдаётся в гортани, трепещет в связках, впервые складывается в истинное имя.
— Куда мы?
— Моя госпожа хотела пересечь границу, которую Морской Народ держит по воле короля Кьяртана от принца Моргэйна от Короля-Медведя от Хельмута, сурового исполнителя в двуличневой мантии.
— С ума сошёл, — голос Галины силится, но не умеет изобразить суровость. К тому же его нынешнее «госпожа» — не прежнее «сэнья». Хурулту. Предводительница собраний. Владетельница моих глубин.
Возлюбленная.
— Орри, я не хочу так… Так далеко. Не сейчас.
— Мне повернуть?
— Да.
— Пойдём к ближнему острову. Мой друг устал от гонки.
— Я думала, ба-фархи неутомимы.
— И думала верно.
Каждое слово в их перекличке обретает иной, горячечный смысл.
Укрощённый скакун закладывает вираж, идёт по крутой дуге и поворачивается к незнакомой суше другим боком. Морянин плавно соскальзывает вниз, в воду, увлекая за собой госпожу.
То, что на Галине осталось из одежды, промокло ещё во время гонки, солёная вода вымыла из тончайшего полотна весь крахмал. Не удивительно, что оно прилипло к коже, а затем и вообще растворилось, словно папиросная бумага.
Всё же доплыла до песчаного берега она куда быстрее Орихалхо, оседлав подходящую волну — а, где наша не пропадала! Повернулась лицом, чтобы его встретить, прижимая локтями то малое, что на ней осталось.
Он встал на ноги там, где было по горлышко, выпрямился и пошёл, с некоторым усилием преодолевая силу отката. Склонил голову — обильные косы, волнистые оттого, что только что расплелись, закрыли его спереди почти до колен.
Так они стояли друг против друга, и стискивали руки, и перебирали пальцы, и касались дыханием, и никто не смел начать первым.
Неожиданно Орихалхо чуть отстранился и одни взмахом отбросил волосы назад:
— Мне надо сказать сэнье. В одной из стычек меня ранило, и пришлось вырезать матку. Этот шрам оставил хирург.
В самом деле, от пупка до судорожно стиснутых ног шла еле заметная бороздка, чуть менее тронутая загаром, чем тело.
Галина еле сдержала абсолютно неуместный смех. «Они же — иной народ, чем я. У них иначе. И сложение тела, и процент искренности».
— У меня ведь тоже нет кое-чего из тех прекрасных вещей, которые тебе достались по наследству. Сочтёмся?
Когда начинается любовная игра, передать её умными словами невозможно. Перевести то, что говорят руки телу всеми своими десятью пальцами — близко к кощунству.
— Косы сэньи — водоросли на мелководье.
— А твои — грозовая туча над озером.
— Шея сэньи — водомёт из уст ба-фарха.
— Твоя — храмовая колонна.
— Плечи сэньи — трепет сложенных крыльев.
— А твои — двойной уступ, нагретый солнцем.
— Груди сэньи…
— Не так. Скажи — «твои груди».
— Твои груди — как у кормящей ба-инхсан: колышутся, едва тронешь.
— У тебя же — как у девчонки-подростка. Можно обе накрыть ладонью.
— Сосцы твои — земляника на лугу. Наполняют рот сладостью.
— Твои — живая терпкость терновой ягоды.
— Пупок твой — напёрсток с розовым маслом.
— А твой выступает, словно крошечная раковина багрянки.
— Живот твой похож на небесный купол.
— Твой — выглаженный морем нефрит.
Пальцы рук сплетаются и расплетаются, скользят вниз по бёдрам. Орихалхо укладывает свою Гали на моховую подушку — откуда здесь, на камнях, такое? Упирается лбом ей в предплечье.
И уже обоим не до слов и сравнений. Тем, что они видят, что ощущают сейчас — не меряются.
— Как чудесно. У тебя гладко — у меня гладко. Твой pene — как у перепуганного и лукавого мальчугана. Дразнится из-за губ, словно язык.
Галина знает, что моряне показывают наружу не больше, чем надобно: чтобы море не коснулось своим холодом.
— А твой — и ещё меньше, — дразнится он. — Смотрит на меня из уголка одного-единственного ока — того, что под ним внизу. Веки чуть припухли от слёз, одна уже готова скатиться книзу. Зрачок в змеином веке открыт, словно хочет вместить в себя меня всего.
— Мы отыскали различие. Орри, я ведь боялась. Ты видишь — у меня до тебя никого не было.
— Не вижу. Не понимаю. А, это то, что кажется плёнкой на глазу кобры? Бояться следует тому, кто отверзает, а не той, что раскрывается. Такое у нас присловье.
Нельзя спрашивать — почему. Нельзя больше говорить. Лишь закрыть глаза от нежности и отдаться теплу другого. Обхватить стан, прижать к себе его ягодицы, бёдра…
Не так, как другие мужчины. Проникает и не движется внутри. «С меня кажется довольно, сэнья». «И с меня». «Это моя сила, сэнья». «Это моя слабость».
Внезапно Орихалхо отстраняется. Весь.
— В тебе слишком обширно. Мы забыли вознести хвалу твоей двудольности.