Поворачивает её на живот — и замирает. Его кинжал свешивается с груди, бьёт Галину по лопаткам.
— Что там — у меня спина в чём-то белом? (Глупые школярские шуточки.)
— Н-нет. Прости.
В голосе — лёгкое холодное дуновение, еле заметное. И тут же в непонятной, невнятной ярости Орихалко направляет свой миниатюрный стройный член меж тугих округлостей, ритмично бьётся, тотчас меняет цель, оба кричат в один голос — и чужая тягучая соль, своя липкая кровь заливает Галине всю промежность.
Отделяются друг от друга, падают навзничь, не размыкая рук.
— Орри. Что ты так глядишь — тебе было страшно?
— Уничтожать девственность — всегда страшно. От этого рушатся и создаются миры, уничтожаются многие вероятности и рождаются новые.
— Теперь мы любовники?
Орихалхо поворачивает голову, смотрит сияющими глазами:
— Считай как хочешь. Я сделаю по твоей воле, как только что — по твоему желанию. Шаг за шагом.
— Хорошие дела — сама, видите ли, на себя накликала! А если я забеременею?
И сама звучно хихикнула — такой показалось чушью. Ну конечно, древние вертдомцы писали о междурасовых детях, кажется, даже присловье такое в народе имеется — «крупица морянской соли».
Он снова улыбнулся:
— Если женщина тяжелеет, не желая, не ведая и не думая о том — она считается изнасилованной. Я могу бояться такого. Ты — не должна.
— Я-то как раз. Струхнула, как клуша над выводком. Что твоя душа от меня отдалится.
Снова глядит глаза в глаза, смеясь:
— К кому — к Барбе? Он считает ба-нэсхин людьми во всём, кроме этого. Но дружбы он поистине достоин. Хоть и стоит тень Супремы за его левым плечом.
Левое — не правое и не означает причастности: скорее угрозу. То же говорят о Готии, обо всём Верте. Однако зачем сейчас эта дремучая политика?
— Слушай, я уже отдохнула. Давай островок обойдём, раз уж сюда попали.
Орри выловил из мелководья свою повязку, разделил пополам:
— Хорошо.
Клочок твёрдой земли был окружностью в милю и ухожен. Светлый хвойный лес начинался почти у самой воды, взбирался на невысокий холм. Кусты изобиловали ягодой, родник в чаше, обложенной базальтовыми отломками, булькал и переливался через край. Орихалхо пригляделся, вытянул из почвы жирную луковицу, обтёр, прополоскал в роднике:
— Хочешь? Сладкая. Почти как груша-медовка. Тут и они сами есть.
— Монахини жили? — Галина откусила добрую половину луковицы, отчего вопрос вышел не так чтобы понятным.
— Отшельник из старых.
— Вот бы, знаешь… Соорудить шалаш, натянуть палатку, пожить сколько-нисколько. Лета еще на нашу долю хватит, и осень, наверное, не слишком сурова.
— Правда? — Орри заинтересованно поднял бровь.
— Мы с одноклассниками в байдарочный поход ходили. Карелия, шхеры Белого моря. Ой, да нет! Думаешь, одно желание исполнил, так теперь они из меня мышиным горошком посыплются?
— Тогда вернёмся. Мой ба-фарх уже теряет терпение, — ответил холодновато.
Впрочем, это было правдой лишь наполовину: морской зверь обрадовался при виде плывущей к нему пары, фыркнул и до тех пор делал курбеты, пока Орри не подобрался поближе и не хлопнул его по гладкому, словно обточенный камень, боку. И не показал Галине садиться.
На взморье обоих встретили взгляды Морского Племени, слишком спокойные, чтобы казаться доброжелательными, слишком понимающие, чтобы казаться равнодушными. Оба нарядились и подозвали Сардера и Марто. Аккуратно подсаживая Галину в седло, Орри другой рукой бросил на него какую-то тряпицу, чтобы не растёрла свежей ссадины.
«Любовь, желание — это не у него. Это у меня. Озаряет все идущее впереди, стирает телесную боль утраты».
После ужина и повечерия Галина подошла к аббатисе с просьбой выслушать её наедине.
В келье матери Каллиме было ничуть не роскошней, чем в комнатках постояльцев — разве что книг много и распятие покрупнее.
— Мне стать на колени, матушка?
— Ты что, исповедаться хочешь? У нас это делают и женщины, да только вот ты даже не послушница. Садись напротив на табурет.
— Мать Каллиме, я согрешила с Орихалхо — там, на шхерах.
— И это ты называешь грехом! Знаешь, если в плотском соитии нет ни честолюбия, ни погони за выгодой, ни желания получше устроиться в мире, но одна беспримесная радость — это тоже от Бога.
Аббатиса приблизила уста к уху Галины:
— Хочешь ещё одно изречение вдобавок к тем, коими тебя потчуют? «Не станешь монахиней-бельгардинкой, прежде чем дочери Энунны не испробуют, чего ты на деле стоишь». А они учат жён, да и мужей, всяким брачным тонкостям. Это ещё мягко говоря — брачным. Понятно?
— Не очень. Я ведь никого из них не знаю.
— Уж, наверное, так и есть. Они владеют одной половиной души Сконда, стражи горных замков — другой.
— Я одного не хочу. Чтобы то, что случилось между нами, помешало мне стать одной из вас.
— Так сразу? Поистине, вот дама решительная в своих намерениях. Но что тебе скажу: мы вдоволь на тебя насмотрелись. Ты своевольна — это для нас чистая прибыль. Тихие смиренницы здесь не уживаются. Но мы так радушно распахивали тебе объятия, так нарочито пытались угодить — с тем, чтобы ты из чувства противоречия отказалась. Вот тебе ребус.
— Почему, матушка?