Барбе поворачивает голову, встречается взглядом с обоими священниками:
— Я почувствовал некое тяготение с самого начала — и оно росло. Однако сэниа закрывала от себя самое трудное знание о своей любви. И главную опасность. Что смотришь, братец? Бей.
Снова удар. Вроде бы сильный.
— О, я был прав насчет неё. Все мы прямо-таки рассыпали намёки, оговаривались через два слова на третье. А наша Гали упорствовала в своём заблуждении. Без сомнения — нарочито. Когда она хочет, ум её буквально взвивается к небесам.
Удар.
— Да, ты явно не лжёшь и сведения твои — верны, — сказал второй священник. — Не мучь себя, Барбе. Ты раскрылся — но не прибавил почти ничего к прежнему обвинению. Помоги ему подняться, младший брат.
— Погодите, — Барбе напрягает всё тело. — Сегодня я был исполнен послушания. Теперь вам слово и мне награда. Где мои тридцать серебряных монет?
В воздухе каморы повисает молчание, такое же тяжкое, как запахи, сгустившиеся до предела. Наконец, генерал отверзает уста:
— Ты прямо сейчас нуждаешься в епитимье? Сие дело тайное.
— Что это за тайное, коли не судьба ему стать явным?
— Ну что же. Сам себя не щадишь, других не жалеешь — так и мы тебя не лучше.
Галина рвётся с сиденья, чувствует, что чужие руки толкают назад, закрывают лицо, закупоривают пальцами уши. Успевает поймать слова:
— Он что, обезумел?
И веский удар, который пятикратно умножается голосом и эхом.
— Нусутх, девочка, не беда, девочка, — слышит она через вязкость чужой плоти и своей крови, — он же клирик, тридцатник — дело у нас нередкое. Уж всяко надёжней, чем самому себя кнутом по плечам полосовать.
Наверное, на вот этих самых словах Галина прямиком попадает в тупую нирвану.
Когда она выходит из обморока, руки и рот её свободны, кресло придвинуто к столу, а в ноздрях царит умеренный ад: смесь чёрного мыла, серных воскурений и туалетной хлорки. Озирается по сторонам: обстановка вся на месте, кроме грязи, зато половина марионеток исчезла. Она, он, генерал.
— Сволочи, — непроизвольно рвётся из уст. — Падаль.
— Вполне согласен с сэнией, — отвечает офицер от Супремы. — Хотя мы всего-навсего исполняем чужие желания. Очищаем совесть, позволяем и дальше сохранять достоинство.
— Что называется, не моё.
— Ну, главное — вы поняли.
— Что именно? Про запугивание, шантаж и вашу ошеломительную добродетель?
— Нет, — отвечает генерал, — То, в чём вы, бесценная моя, грешны.
— Вот околесица. Ничего путного я не услышала. Разве что — я по всем приметам белая ведьма, но это в Вертдоме не наказуемо.
— А. Разумеется. Помните из землянской истории, каким свойством должна обладать дьявольская метка?
— Нечувствительностью к боли. Отсутствием выделений.
— Это не наводит вас на некие ассоциации?
— Да, пожалуй. Инквизиторы часто занимались иглоукалыванием недобросовестно. Такие штучки с пружинкой, вроде рутенской иглы для забора крови. Ну, которой в указательный палец тычут.
— Хотите попробовать? У нас без обмана, ручаюсь.
— Не соглашусь — заставите?
Вместо ответа священник отдёргивает еще одну занавесь — в неглубокую нишу вмуровано зеркало в полный рост, где отражаются кольца.
— Можете зайти и раздеться. Я даже прислужницу могу позвать, если смущаетесь перед нами своей наготы.
— Как Барбе передо мной?
— Он насчёт сэнии вообще не понял, — отвечает тот самый… приставленный к её креслу. — Есть она, нет ли. К тому ж лейтенант одних мужчин стыдится.
Говорится это без малейшего осуждения. «У осла хвост растёт книзу. Испанские колонисты грешат с индианками. Барбе в принципе способен любодействовать только с мужчинами. Я не возмущаюсь, я просто устанавливаю факт».
Галина сбрасывает с себя всё до нитки — не мои проблемы, если вам двоим не удастся укротить зверя — и выходит. Боком.
— Теперь становитесь лицом к стене и беритесь за кольца. Они легко подтягиваются книзу.
Генерал принимает в одну руку зеркало, довольно большое, овальное, в другую — настенный светильник в обрешётке. Отличный факел, почти не колышется от сквозняка.
Подносит оба предмета к нежной, в мурашках, коже.
— Ну! Видите?
Чуть выше талии — россыпь бледных пятен размером с горошину или фасоль. Небольшие, чуть впалые. Витилиго?
— Сейчас Криспен уколет одно такое. И, будьте добры, не лукавьте насчёт своих ощущений.
Игла медленно погружается в пятно — нет… Когда монах её вытаскивает, не появляется ни капли жидкости. Ещё раз с тем же результатом. Ещё…
— Вы можете увидеть правду — или ни один из рутенцев на такое неспособен?
Девушка поворачивает голову, встречается глазами с обоими.
— Лепра? Нет. Не верю.
— Нет. Знаете. Ваш покойный батюшка притащил к нам вялую смерть, от которой не ведают избавления сами рутены. Не ведаю, на что надеялся: разве у Орихалхо о том спросить.
— Может, на то, что у нас бабы сплошь смирные и феминной заразы не подхватят, — смеётся Криспен. — О мужиках покойник думал, а о морянах и вообще позабыл. А ведь это они на помосте его обступали и принимали последнюю исповедь.
— Не верю ни во что.