— Нет, разумеется. Ибо знаете, — священник отвечает практически теми же словами. — Вас передавали из рук в руки, словно дорогую игрушку, непонятный артефакт, заряженную порохом бомбу, в которой не видно запального шнура. Учтиво отказывались принять в многолюдную компанию, стать же отшельницей вы не соглашались сами. Желали без конца странствовать втроём: с нашим Барбе…
— И с Орри. Нет. К тому же мужчины ведь и у вас не заражаются. Генетика. Человеческий генотип один и тот же.
— Наследственное вещество то бишь, — соглашается с девушкой генерал. — Ба-нэсхин, по всей видимости, для вас не люди. Даже… Даже любовница.
— Что-о?
— Все щадили ваш шифгретор. Ваш катьяд. Вашу нелепую и тупую гордыню, — отвечает священник резко. — И оттого не говорили с вами прямо.
— Можно притчу, святой отец? — говорит Криспен. — Как-то притащили мои племяшки на двор малого щенка. Нянчатся с ним, Орком назвали — самое кобелиное имя. Где-то через месяц-другой чихать начал, дрожать мелкой дрожью. Испугались ребятки — не чумка ли часом. Поволокли к коновалу. Тот повертел в руках успокоил: ничего такого, другая болячка, вылечим. А потом спрашивает: «Что это вы сучку всё «он» да «он» кликаете? Орком, а не Оркой? Ведь сразу видать, что труслива».
— Я не боюсь, — Галина облизала враз пересохшие губы. — Ладно — смерть. Вы, наверное, сразу меня убьёте. Сожжёте, да?
— А что, это мысль, — отвечает священник. — Жаль, на редкость идиотская.
— Но Орихалхо… Не могу.
— Женский вариант имени, кстати. Мужчина был бы Орихалхи, — поясняет генерал.
— Это ведь было нельзя, верно? С одним полом.
— Без огласки да потихоньку — отчего ж нет? — говорит Криспен. — Это ж не прелюбы сотвори, а чистое милованье. Пошли бы детки — тогда…
Издеваются?
— И насчёт проказы никак не могу принять.
— И насчёт доказательств в полном сомнении, — подтвердил монах.
Её подталкивают к некоей узкой щели или водовороту. С состраданием, но вполне хладнокровно. И от одного этого — нет, еще и из-за Барбе! От всего этого Галина очертя голову бросается в омут:
— Так выньте из меня мою нутряную правду, — говорит, стараясь, чтобы не дрожал голос. — И покажите лицом.
— О. Вы согласны играть на условиях Ордена?
— Да. Согласна, если иначе никак. Только не заставляйте отвечать на что попало, как Барба.
— Досужих вопросов мы тут не задаём, уж поверьте, моя госпожа, — кивает генерал. — И ему не задавали.
А Криспен занавешивает зеркало, поворачивает Галину лицом к нему. К стене. Хорошие руки, надёжные. Говорит:
— Держись. Жми дерево крепче. Ты храбрая, а таким легко. Генерал, дайте я один поведу.
И другим голосом, как бы повторяя затверженное:
— Сейчас я не скрываю лица под маской, чтобы ты не видела меня в любом клирике и мирянине. Тебе не разрешено выбирать по причине малой опытности. Доверяй не мне — себе самой.
Жёсткая рука оглаживает нагое, дрожащее тело от волос, забранных в пучок, до бёдер. На перегибе спины, вблизи округлостей, приподнимается, делает как бы ступеньку, ветерок. Не возбуждает плотски: холодит, успокаивает. Слегка разминает мышцы.
— Пояс мне будет?
— Нет — с ним ты не доверишься как надо.
Возится недолго, потом спрашивает с резкостью:
— Твоё имя?
— Галина Алексеевна Шевардина.
Удар. Довольно весомый, кстати. Со щекоткой уж никак не спутаешь.
— Я не таможня и не пограничный контроль. Говори истинное.
— Галю. Малява. Пуговица.
Плеть оглаживает спину распущенными концами. Веер. Бархат по бархату.
— Ты что, удерживаешь руку?
— Нет. Верь мне. Хотела сюда ехать? За многие радуги?
— Да.
Удар, Больно. Жжёт. Что за…
— Отец хотел. И страшно было оставаться в России.
Удар. Прошёл спокойно.
— Не суть важно. Не протокол, поди, пишем. Пошли далее. Доверилась батюшке? Любила?
— Разные вещи. Да. Да.
Плеть, кажется, рассекает мясо до костей. Галина еле сдерживает крик.
— Помни, я не наказываю, а показываю. Любила — восхищалась или любила — страшилась?
— Второе.
Точно горячая рука гладит — соединяет края лопнувшей кожи.
— Крис, погоди. Теперь я спрошу. Это ты у меня условный рефлекс вырабатываешь? За неправильный отзыв — кнут, за верный отзыв — пряник?
— Не грузи простеца терминами, коих он не понимает, — вполне добродушно укоряет Галину священник. — Нет, наш брат не задумывается над ответами: это пока всё равно. Ты сейчас учишься на пустяках. Криспен, тянуть больше не надо.
— Галю. Можно так звать?
Она кивает, не открывая рта.
— Галю, ты Орихалхо любила?
— Конечно.
Жарко, душно — говорят, некоторые краснеют всей кожей. Вот так, как она сейчас.
— Не боишься признаться?
— Нет. Неправда — боюсь. Но эта боязнь из тех, что поднимает кверху.
— Эйфория, — смеются сзади, — Ой, Галю, только не маши от нас крылышками, не надо.
— Что, уже всё? — спрашивает она.
Но в ответ прилетает такое, что содрогается вся плоть и тело выгибается, точно лук. Напрягается, тянется вслед за плетью.
— Не страшишься. Но не думаешь об этом верно. Как рано ты поняла, кто хранитель твоего тела? Он… или она?
Девушка, словно под внушением гипнотизёра, лихорадочно перебирает факты.