— Это чтобы тебя считали хозяйкой воды. Ты ведь светлая.
— А владеть воздухом и землёй мне придётся? — спросила Галина. — Типа четыре стихии. Почва, воздух и вода — наши лучшие друзья.
— Воздухом? М-м. Наверное, это связано с летунами и взрывным делом. Не знаю — пока ведь нет войны, а разработки минералов во всём Вертдоме ведутся с помощью кайла, лопаты, топора и крепей. Землёй? Пока говорить о том рано. Для неё у тебя будут иные орудия. И иной посев. Ты светлая, а не чёрная кость.
«Что за расизм такой, — подумала Галина. — Формально Орри права, тут все, кроме меня, вроде непохожи на земляных вертдомцев. Черноволосые и смуглокожие помеси».
Уловив момент, когда обе отделились от остальных, она поделилась своими соображениями с подругой.
— Конечно, — ответила Орри. — Этих молодцов Франзония и Вестфольд буквально выдавили из себя, исторгли из своих пространств. Никто особо не любит полукровок, несмотря на их отменнейшие качества.
— Несмотря или благодаря? Дело знакомое. Мы в Рутении тоже не любим сексуальной неопределённости и чьего-то полового превосходства. Воспринимаем, так сказать, основные тона без переходов.
— В Вертдоме немногим лучше. Ба-нэсхин считают, что бастарды слишком определились со своей телесной принадлежностью. Перестали оборачиваться на два лица. Изменили корням. Это неудачное сравнение: какие там, под водой, корни — тоже ведь, похоже, плывучие. Землянцы втайне завидуют силе и стати полуморян обоего пола, упиваются экзотической красой. Гонят от себя грешные чувства и оттого куда сильнее им поддаются. А кто ведает грехом в нашем мире?
— Не знаю. Хотя — клирики? Исповедники?
— Ты догадалась. О плотской связи с тёмными каялись через перегородку. Их чаще всего обвиняли как еретиков. Супрема знала всех кхафха-морхион, смуглых полукровок, причём едва ли не поимённо. И передала эти сведения по наследству орденским братьям Езу.
— Звучит пугающе.
— На самом деле — нет. Даже когда тайны исповеди передавались от нижестоящего попа к вышестоящему, по дороге обрастая епитимьями, вне церковного круга о них не было сказано ни слова. А только светский суд приговаривает к смерти: здесь дело обстоит так же, как, по слухам, у вас в Рутене. Разумеется, Супрема и прочие братства, те же ассизцы, всегда находили, чем шантажировать полутёмных. Им нужна была их верность.
— И они её получали? — спросила Галина. — Эту верность.
— Ты пробовала договориться с цунами? — вернула ей вопрос Орихалхо. — Я верно поименовала Великую Фурту? Большую Волну? Так вот, один умный командир сравнивал с этим чистых морян, решившихся пойти в наступление на людей суши. Такого, правда, не было — но быть могло. Ещё говорят, что вертдомцы — мореходы лишь с соизволения Морского Народа. А отродья ба-нэсхин — куда больше ба-нэсхин, чем сами полагают.
— Послушай. Не мог ли и Барбе быть из таких метисов?
— А что? Норов у него очень даже подходящий. Хотя сам он говорил о себе иное и вряд ли особо сочинял. Фей. Эльф заморский. Или нет: синие глаза, полётные брови, бледная кожа — это всё-таки не к ним и не к нам.
Барбе. В самом деле — отчего это имя всплыло на язык? Девушка вынуждена была себе признаться, что езуита крепко недостаёт обеим. С ним каждый день был поэзией — а теперь Галина погрузилась в сугубую прозу и невольно стягивала туда Орри. Он был пряной приправой к бытию, неким ферментом, без которого оно не могло усвоиться Галиной во всей полноте. Девушке не хватало его лукавства, непредсказуемости того мира, который Барбе ухитрялся создавать вокруг них троих. Его россказней. Его двусмысленностей. Его стихов и песен. Даже той недавней истории, что он сам именовал предательством и которая оказалась попросту ещё одной ступенькой лестницы, ведущей к собственному «я» девушки.
«И эта лестница без него, пожалуй, окажется куда длиннее».
Впрочем, размышлять Галине было некогда и несподручно. Из утреннего котла надо было успеть зачерпнуть воду для мытья посуды и прочих надобностей — он был один такой на всё про всё. Из прогоревшего костра выкатить раскалённые камни для стирки. Железная кочерга с латунной рукоятью нагревалась, булыжники, которые надо было брать особыми щипцами, выворачивались прямо на ногу и плевались горячими брызгами, когда их случалось неудачно сронить в деревянную кадку с водой для нагрева. Сливать заразные помои в бегучую воду было нельзя — всякий раз приходилось либо просить того же широкоплечего Тхеадатхи выкопать очередную яму, чтобы жижа хоть не растекалась по лугу, либо отыскивать натуральное углубление. Костёр тоже непременно требовалось затоптать и присыпать негорючим грунтом. Госпожа земли, вот, значит, как.