— Тогда так: нельзя вот этих вот, он кивнул на скошенных картечью и пулеметом поляков вокруг, без проверки оставлять. А то, двинемся мы вперед — с теми за дорогой разбираться, а тут вскочит какой-нибудь притворяющийся убитым, заберется в пустой броневик, да и влупит нам в корму бронебойным. Подойди. На вот тебе твой
— А если есть? Застрелить?
— Ты ведь из Харькова. По-украински говоришь?
— Конечно. В колонии в школе учили.
— Ты вначале подойди к ним поближе и громко крикни, чтобы, кто живой, вставали и сдавались. Мол, кто сам не сдастся, — ты застрелишь. А дальше обойди всех, в чьей смерти сомневаешься — пни ногой или сразу стрельни. Особо не зверствуй: раненых не добивай. Мы, все-таки, Красная Армия, а не германские фашисты какие-нибудь.
— Понял, товарищ командир, в смысле, есть, — кивнул Колька, застегивая на себе второй пояс с подсумками для магазинов и беря тяжелый ручной пулемет поудобнее.
— Для одиночной стрельбы ставь флажок переводчика огня в переднее положение, для автоматической — в среднее. Я на практике выяснил.
— Ясно, — бросил взгляд на переводчик огня Колька.
— Погоди, Гурин, — спохватился Иванов, — постой пока. Я, получается, тебе свой пулемет отдал, а сам останусь тебя прикрывать с одним лишь биноклем и наганом. Голощапов, связи все нет?
— Нет, — ответил тот.
— Тогда сбегай в броневик Сердюка, сними мне курсовой пулемет и принеси. И диски прихвати, сколько сможешь.
Голощапов принес вынутый из шаровой установки ДТ с парой запасных дисков и передал все на башню командиру.
— Вэльмышановни паны ляшськи воякы! — закричал Колька. — Хто з вас щэ жывый, прошу встати бэз збройи з пиднятымы до горы рукамы. Обицяю жыття. Рахую до пъяты. Потим пэрэвирю кожного. И хто сам не встав — вбью бэз жалю. Одын, два, тры, чотыры, пъять — я пишов шукать. Хто нэ встав — я нэ вынэн.
Никто не отозвался и Колька начал с осмотра тел, лежащих на дороге. Судя по многочисленным кровавым ранам на мундирах — вокруг броневика живых не было. Правда, кое-кого он сапогом все-таки пошпынял. Исключительно на всякий случай. Колька вздохнул и углубился в поле, где среди желтеющей на коричневой земле стерни вповалку лежали жертвы первой картечи.
Большим пальцем он поставил флажок переводчика огня в среднее положение и для острастки, а также из чисто ребячьего желания опробовать незнакомый пулемет, дал короткую очередь над полем. Браунинг непривычно и тяжело забился в руках, постепенно задирая ствол вверх, на землю мягко посыпались пустые маслянисто блестящие гильзы. Боязливо приподнялся один солдат, вытягивая вверх трясущиеся руки.
— Йды сюды, — позвал его Колька, — нэ бийся.
Поднялись еще несколько человек, один мог поднять только левую руку: пробитая правая висела окровавленной плетью.
— Ходь до мэнэ! — приказал Колька, — Уси! — и они медленно подошли. Кто хромал, кто просто боялся, многие были ранены.
— Стояты! — остановил Колька первого подошедшего метрах в трех от себя. Остальные поняли и, приблизившись, стали рядом.
— Гэть усю зброю, ножи, амуныцию та набойи кынуты на зэмлю, — продолжал командовать Колька. — Потим я вас усих обшукаю — у кого знайду хоч складаный ниж — розстриляю на мисти к бисовой матэри! Пся крев! (вспомнил он польское ругательство).
Поляки, большей частью поняв ультиматум, послушно скинули перед собой остававшееся на них снаряжение и вывернули карманы. Обыскивать их Колька не стал, а приказал выйти на шоссе в десяти метрах впереди от своего броневика и сесть прямо на дорогу. Руки разрешил опустить. Хромающего последним солдата он задержал.
— Стий, — сказал ему. — Ты поранэный?
Поляк кивнул и показал на пропитавшуюся кровью штанину на бедре.
— Визьмы, що тоби трэба для пэрэвъязкы. И соби, и товарышам, якщо йим тэж потрибно.
— Дьженькуе бардзо, — поблагодарил поляк и, порывшись в груде амуниции, вытащил несколько перевязочных пакетов.
— Йижу та воду тэж визьмы. Скилькы трэба. Дозволяю, — добавил заботливый Колька. Правильно сказал командир: мы ж не фашисты германские.
Поляк вывернул содержимое чужого подобранного ранца на землю и загрузил доверху перевязочными пакетами, фляжками, консервами в жестяных банках и холщевыми мешочками. С трудом забросил набитый ранец за плечи и, слегка обнадеженный, что еще поживет, захромал к своим. У Кольки даже промелькнула мысль помочь раненому нести тяжелую ношу, но он ее от себя отогнал, как легкомысленную и чересчур милосердную. Война, однако. Мы хоть и не фашисты, но пусть паны поляки знают свое место. Не хрен было на нас нападать. Сдались бы, как прочие нормальные поляки уже два дня делают — были бы все живы и здоровы.
