Вывел отца-старца, противных и чадушек, да разве возликуешь, коли округ страдания? Детки малые бегут следом, цепляются за порты, просют хлебушка – разрыв души голос голодного.
Сице возвернулись домови; ночь – и гонец от князя с двумя плетеными ларями при свече. В одном меч мой, платье велможное, шапка, подбитая соболем, са-пози мягкие, опоясье с серебряной застежей; в другом ларе – мясы копченые да хлебы, да вины заморские, да сласти корсуньские – виноград сушеный, орехи и прочее, чему нет названия на языке моей бедности. Заглаживает князь кривду, а мне обида еще пуще; грызут чады хлебушек-то, а у мя слезят очи: во родной земле гонимы и побиваемы – за что?
Заутре ко князю; поморили на подворье, впустили в ожидание. В светлице всё чернецы, немчура смугля-ная. Кликнули мя в Стольную палату. Вот и писцы сидят, а пусто. Вот и окны, набраны желтым корсуньским стеклом, отворены настежь, а дышать нечем. Прежде-то княжье седалище осенял серебряный Перун, отлитый и отверстанный Ступой, – с тяжкой мыслию старец, в одной руце – пук стрел, во другой – сноп жита, живые колосы. Ныне вместо кумира распятие – жертва, измученная истязанием, холодный мертвец, исход человеца в сем беззастенчивом мире. Экая нелепиця посеред злата и шемаханьских коврищ, и светильников из турьих рогов, оправленных в самоцветы: вот один пронзенный искатель правды, и всякий другой приимет неотвратимо подобную же казнь. Пугают Христом: се доля праведника серед поклоняющихся словем о праведности.
И вошел великий князь, смур и сутул, движенья не властеля, но заговорщца; постаршел, посивела брада, запали очи. Рече: «Что поклон? Не все ли равно от такой чести? Друг мне – возлюбивший Христа, иной недруг». Аз не удержал гнева: «Вчера был другом кланявшийся Перуну и Влесу. Справедливо ли мордачити за верность своим богам? Или не ты учил верности? Рубишь опоры стола своего, потакая иноземцу, у него же иное на уме, и мера иная; кто больше даст, тому и слу-жити горазд». Рече Володимир: «Остановити ли пущенную стрелу? Идеже много бозей, много голов, полагающих ся первыми. Великому же царству без единой воли не быти. Явися свет, а вы всё впотьмах. Противитесь в блуждении духа. Или не отец Еам любящий, или не Русьской земле слава моя и совесть?» И возразил: «Единая голова у ничтожного тела, и то оба безумны; како же приставити едину к великому телу? – не счесть нелепостей». И услыхал от великого князя: «Ежли б ни упрямство волхвы, разве затеял бы переворот? Не помнишь, как упрашивал их признати владыкою? Не токмо першим, и опошним не всхотели». Притворщик Володимир пуще скоморосей на игрищах, але на сей раз не притворил; побурел в лице, вспомнив о несговорчивости ильменьских владык; осмеяли после болгарьского похода: «Вси человецы под Небом, и князи. Владык же выбирают из познавших бозей в умении правити страсти». Урекали за блудодейство; не ведал ужо, чем смиркти ся; по всем землям выискивал диковинных жеребиц.
Аз попенял Володимиру за велмож от варязей и грек, застящих правду. Отрече: «Како обойдусь без них? Свои-то лукавят: попросишь помоги, нарядят полк, а чуть споткнешься, обступят тремя. Да и то причина: словень без соперников обыкла дремати; серед себя звезд не терпит; только соперничая, явит несравненную силу; со словенью ведь проще всего бранитись миром». Чюжие, лживые словы осели на устех; сице внушают находкики о своей пользе. Что волею влезет упрямецу в уши, клещеми из головы не вытащишь. Не оттого ли усомнилась в себе словень, что округ стола сгрудились варязи да греци и, перемигиваясь, наперебой подхваливают друг друга? Сговорясь грабителями, повсюду говорят о себе: мы и умнее, и сноровистей, и честнее, и справедливей; а что часто твердится, то ведь я крепко в душу садится.
Не каюсь, еже не сдержал ся: с негодованием отверг служити Володимиру, склонял мя ставити остереги по Ирпеню. Сказал ему напоследок из Вед: «Создавший дом в нем чужой». И сказал Володимир с небывалой кротостию: «Вси камени правящему божью волю, одинок до могилы, утешит лишь лживый».