В лето, егда Могута ушел от Кыева, не осаждая 266, съехались христы и освятили церкву Святой Богородицы, назвав соборной, и была о 25 верхах, по числу земель Словеньской земли, але под рукою Володимира стояло (всего) 19 земель [267]. И была церква велми роскошна, пол из гладких разноцветов, лики по стенам из смальты и злата, а на потулке краской-водяницей отображены жития святых и самого Володимира; не постыдились кривды и мерзкого тщеславия. И се Володи-мир, вознесен лицемереми и хитрыми пролаземи до об-лацей, позволил епископам брати с прихожан десятую долю от обилия их [268], а сборщиком поставил мздоимца и кознодея Анатаса, гонителя словеньского духа. Сице обирали людье ради насыщения христов; представлялись же печущимися. По освящении Десятинной церк-вы раздавали по площам хлебы и мясы, задобряя простодушных, але в ту ночь рокотал гневный Перун, и вспыхнула огнем церква, и едва потушили, а пристройки сгорели дотла. Рыскали мечники и сторожи по граду, аки серые влоки, искали поджигателей; и вот увидели люди в церкве Илии кумир Хорса, стоявший в аларе выше Христа; и вспомнили о правде отчич и дедич о защитниках веры, волхвах, и всплакали. И взнена-идели грек и варязей, беззаботно пирующих на чю-ом застолье, и гридей Володимира взненавидели, бес-естников сих, отчепродавцев, долбивших лбом пред олваном осмеивающего их бога. И говорили с радостию О Могуте; и се потекли изверившиеся ко князю подобно ручьям, еже устремляются к морю; он же воротися из Ватичей, не поладив с тамошними княземи, думавшими не о Влесе и Могожи, но о пирогах с грушами, о златой рыбице в грибах да о чюжих волооких женах. Паки встал Могута по Непру, так что ни купцы, ни перекупцы, ни вестники, ни повозники полюдья не могли пройти от Новгорода или от Кыева без великой охраны. И озлясь, умыслили (христы) новую беду на правоверей и на словеньские роды. Скликал Володимир подручников и указал им христити людье в родех и об-щинех поголовно; тех же, кто восстанет и возропщет, не желая Христа, хватати без промедления и казнити без суда. И узнялось неслыханное по Русьской земле, ибо всякий холоп искал преумножити указанное господином; вот, куда ни взглянуть, повсюду оглобли и усердные плети, и плач неповинных, и кровь честных; день ото дня множилось число господ, и каждый (из них) искал добыти себе холопей, а вольных преследовали. Завели болярцы дружины, и грабили без совести на себя и на князя, и на попа, и на великого князя, донага раздевая смерей; противящихся же постыдному, неправому и непосильному бремени бросали в узилища и убивали. И возопила благим матом Русьская земля от беззакония, вспомнили люди прежние времёны, егда не утесняли душу, лишь своя нужда велела тружатись, а не погрозы тунеядцей; и бежали в лесье или в иные земли, или, обессилев и обнищав, скитались по градем, селитись же могли только в СЕободех, вне стен, и бедствие сих изгоев поневоле вопияло.
Жалок удел лишивших ся своих бозей, – одиноки (они). Сколько бы ни богатели, бедны, скудным думам их нет опоры, и делу не положены корени. Лишившие ся своих бозей, лишают ся и своей судьбы.
Смута, смута торжествовала по Словени. Аз есмь сын и не нахожу матери, аз есмь плуг и не нахожу поля. Все мне чюжое, ибо воздвигнута ложь меж человецеми, ввергнуто недоверие меж ними и розь; утесняют друг друга ради своего, и никому нет надежной доли.
Многоцветие мира – причина зрящего ока. Видят небо и белым, и синим, и красным, и черным, – какое оно? Сице блуждение Правды, знание и незнание Истины – причина разума. Какая она, Истина? Близка ли Правде моей? Видя боль людьскую, паки восчувствую свою. Великий князь Володимир, отвергши труды мои, порицал: «Язычник! Ненавидишь Христа!» А возможно ли полюбити бесчестие? Скоблят ныне книжия древ-лих подвижников, словы мудрые извратно пишют, не разумея, тщатся утаити Истину. Зачем? О ней ли суди-ти смертным? Ведь и сами пройдут, пустомыслы, а Истина пребудет, и сияние ее не ослабнет. И что маратн вздорное в угоду епископу? или князю, требующу себе мудрости, как полюдья, но лишь пьянеющу от угождения и безумеющу от славословия? Не растет и лопух, коли приставити листья дуба. Зелены ветви притворных похвал, но и они обнажаются, открывая сокрытое прежде.
Желает смерти моей лживо прославляющий мя.
Кем стал в родной земле, не ведаю ныне, бегу по отчине травленным зверем, и нет пристанища. Але не отвернусь гласа судьбы: служю боли и совести, не кала-чю и не мягкой постеле. Не должен никому серед должников; закуплены по последний день, не ведают радости от воли в душе; ядут и совлекаются ради яденья и совлеченья, а дни мимо в ложной торопливости и пустой суете. Идеже восчувствовать бозей, коли нету служителя им?