На дворе долгий ветр – зима будет снежная, долгая будет. Знаю: великий труд просит ежедневной лепты, и тяжко в недугех понуждати ся тружатись; вчера глядел в оконце – одевалось в зелень, ныне стюяса стеклянит белые лужи, и сил зимовати в заботех уже совсем мало. «Дни жизни тесны, – глаголааше волхв Яромил, – и человец – пружина в замке, согбен и натужен; ждет распрямитись и новой доли ждет, но не будет. Назначение открывать и закрывать – не ему входити в дверь, не ему любоватись убранством светлицы. Свершается жизнь сёння, яко вчера и позавчера, и леты назад; недостает ступеней к мечте, ибо там, идеже ищем, нету истины; но и подле не сыскати». Грустно, звучит вихрь над ветхою кровлей. В пустех надеюсь; дни бегущи и есть мои дни, а другие не принадлежат и новых не будет. От цепей тяжко, и вопим, корчась, але ведь без цепей еще тяжелее, и нет ничего. Добровольные возлюбили, понудные ненавидим; по-нуда – от слабости и бесчестия, а добрая воля – от совести и долга. Исполнити долг – се честь, но и тут причитаем о тяготах; отступая долга, попусту тратим дни; быша мнозие услады, идеже ныне? Пред лицем смерти не воспомянем об отлетевших радостех, – о долге станем скорбети и исказимся небывалою еще мукой; возможно избежати правды о мире, але о себе николи.
Иной скажет: вот честный, исполняющий заповеди, украшающий род свой, вот и бесчестный, ублюдок, позорящий имя отец своих; и первый бывает унижен п несчастлив, второй часто живет дольше и сытнее и ездит на богатом коне. Се правда; повторял и повторяю: разумно. Если бы непременно воздавала судьба за честь, всяк потянулся бы за наградой; честь же и совесть сама себе награда, и выше нет; какою б ни была судьба, честный и совестливый служат примером, дышут втрое шире, и время (их) течет медленнее, радости глубже, нужда в них для рода непреходяща и велика, хотя бы нечестивый был князем, а муж долга чистил его конюшни. Смеются над совестливыми, но се торжество глупых; истязают их, но се преобладание осознавших свое ничтожие; завистливы к ним узкие душою и мерзкие помыслами; по зависти отличишь тех и других.
Видя свершающееся, вспоминаю притчу, слышанную от переяславской руси. Поспорили злые и добрые духи. Злые сказали: «Человец плох, обуян гордыней, берется за непосильное, и потому вечны его блужде-яия». Добрые сказали: «Человец хорош. Творит же по силам, ежели берется за непосильное». И позвали двух князей в сокровищницу, искушая: «Тут мешки, есть волшебные, уемные, в них спрячешь и гору, есть и другие, простые, однако беда – те и другие дырявы, а залатати нечем». И взял первый князь волшебный мешок: «Накормлю народ, и еще останется, и прославят мя». Второй поднял простой мешок: «Мне много не унести, накормлю тех из народа, еже тружаются без удачи; успокою (тем) совесть». И набрали злата, сколько хотели, и понесли, и видят: не выдержали мешки, сыпется злато сквозь прорехи. Сказал несший в волшебном мешке: «Что останется, оделю нищих». Другой, сложив мешок вдвое, взял втрое менып, говоря: «Теперь вполне посильно бремя. Накормлю тех, кто кормит своею мудростью». И не донесли ни первый, ни второй, оба пришли с пустыми мешками. Вопрошает повестящий внемлющего: отчего напрасны труды обоих?
Иные, не уразумев смысла притчи, говорят: нет в ней простора сомнению. Аз же зрю серед велмож русь-ских несущих и непосильное, и всуе желанное, и себялюбивое, предвосхищая конец их. Известно ведь, глупые признают мудрость, покуда не обличает глупости; непонятное же глупо и для мудрецов.
Бози не спорят супротив ся. Уставленное свершается; чему быти, будет, чему не бывати, не случится. Слыхал проповедников, сулящих златые яблоки на ракитах, и удивлялся, еже внемлют речем их с охотою. Слыхал и споры: что лутше у яблони: побег юный? цвет весенний? плод сладкий? ствол усохший, пригодный на клюку старцу? И видел: не шутя затеяли споры, горят огнем глаза спорющих. Коли бози во всем, можно ли безо лжи указать: вот лутшее, вот важней-ше? Всё – само по себе, и хотя одно желанно более, чем другое, возьми, и прояснеет: от заблуждениа. Мающее надеждой не лутше того, что изводит скукою; чего хощу, не лутше того, что имею; але не во внешнем, во внутреннем. Куда ни взгляну, все одинако хорошо; сегодня обойдусь без сего, а завтра не смогу. Не прибавляти, – убавим, не убавляти, – прибавим без надоби. Но где же дерзость к переменам? В событиях время, а в созерцании – мгновенная вечность. Каков ни есть час судьбы, равно прекрасен; и в слезех не боюсь повторити; се воспринял муку и восстал супроть утеснптеля, и победил в потерях судьбы, але не проклял и часа страдания, понеже помог избавити мя. Влады-ко Ми фей учил: «Лечи здорового, толкуй мудрому. Всякий день чюдесен, и чюдесней не жди; у всякого своя забота и своя правда, но равно неповторимы в чюдесах». Постигнув словы, не отринешь суеты и не погрязнешь в ней; себя же не пощадишь.