У (всякой) беды длинное начало. Было еще вот что: жила в Полотей жена Славуты с дщерью Оляной, любимицей Мирослава; и позвал к себе их Мирослав по смерти сына, они же отказались, прокляв его за погибель отца и мужа. И взял Брячислав, сын Есислава, Оляну в жены; Мирослава даже не позвали на свадебный пир и подарки его вернули, не распечатав. В первых гостех пировали на свадьбе Рогнед и Велига и пророчили Брячиславу княжение в Менеси. Ослепясь ненавистью к Велиге, подметнул Есислав к Володими-ру безымянную берёсту, обличив заговор и плутни Рогнед; не утаил, еже передарила Велиге серебро от Воло-димира, и кубки, и сосуды, называя новых володете-лей из радимичей; и о том не утаил, еже родила (Рогнед) от Велиги и умертвила младенца, боясь позора.
Володимир же, вернувшись из Новгорода, возносил в моленьях с епископами хвалу Христу за избавленье Кыеза, убеждая кыевцев, еже господь навел на поганых ослепление, оттого перебили друг друга; кто же, возмутясь ложью, называл избавителем Могуту, того пытали страшными пытками. И носили по улицам цареградские мощи, и Володимир раздавал гражанем мясы, хлебы и вины.
Получив подметную грамоту с обличениями Рогнед, Володимир посчитал, еже от Мирослава. Ненавистен человецу раскрывший позор его; сице Володимир: замыслил лишь недоброе на дреговичского князя. Распалясь однако ревностию и обидой, велел некому церковному велможе ехати в монастырь и сведати (обо всем), дабы уличити Рогнед. Явися посланник в Заславье, и расспрашивал у черниц и привратников о Рогнед, она же истолковала се кознями Мирослава и мстила наговорами.
Застят взор слезы, омрачают ум терзания души, ка-ко пересилити ся, како узрети правду и сказати о ней? – выше нас; добра ли, зла ли, выше, а сказати – перший долг (человека), ведь и совесть (всего лишь) – жажда правды. Безутешен, сыщу и утешение: любозь мешает узрети правду, але ведь она же и вспомогает. Богам люди что рыбы и травы, хощут сохранити тех и других, але невмочь: твари, обретшие волю для творения, замыслили соперничанье и уже не повинуются. Скорбное безумье окончится самоизгубленьем, едина правда, никому не уклонитись. Ненавижю Володимира, но и сникаю пред ним с восторгом. Изречено: самый справедливый несправедлив и справедлив самый несправедливый; аз же, убогий, зрю прежде снопы на поле, а не зернье в колосех. Свидетельствуют, еже Володимир возвратися из Новгорода с иным сердцем; приумнолсило правды, вкусив от горечи ее; преждь был опекаем Добрыном; оставшись один и трудно нащупывая дорогу, ужаснулся бремени самодержца и покинутости средь сонмища кланяющихся; полно округ прислуживающих, да мало служащих, довольно советующих, да мало правящих волю; много порицающих мзду, да вси мздоимецы. На могиле Добрына почуял внезап границю жизни, яко дыхание в лице; становятся (самими) собою люди, все свершившие и от людей в свершениях более уж не зависящие. Таким стал Володимир; уразумел, еже свершил возможное свершити, а невозможное не свершит; уехал удачлив, вернулся мудр, уехал молод, вернулся стар, дней же пробежало совсем немного. Быццам отверзлись очи: оувиде алчность и ненасытность ближних – протянули руки и к богу, и в нем зрят должника своего, дойную корову, нечесан-ную овцю. Жалися Володарю, первому воеводе: «Паки глаголют слуги христовы: мало даров и приношений, хотят еще больш; торопят умножити стадо, ради чего? Богу-то дороже заблудшие, не грех ли творити насилие, поспешая излишне? Епископам что? – держат ответ пред богом, а мне еще и пред людием держати, – легко ли (жити) нелюбиму с любящим сердцем? Неволя острит обиду». Однако же не прозрел судити о боге по жерцам и уступил еще немало в то лето, прибавив к церковным судам [279].
Человец, что кадь: аще вычерпает из себя, растрескается. Сице Володимир: свершив многое, предал ся сомнению. Не любили его люди и выказывали явно. Придя в Будути, идеже бысть рожден матерью, оувиде Володимир: сидят старцы под дубом и ведут беседу, а его, приметив, не примечают. Подъехал на коне, рече к ним: «Чему не встанете и не поклонитесь? аз есмь князь ваш». Старцы же не встали и не поклонились, а некий (из них) отрече: «Преждь князи не молвили ни к сельчанем, ни ко гражанем, сидючи в седле, людьс лее поклонялось токмо бозем». И было то больно Воло-димиру, понеже считал ся достойным благодарности и любви.