Прежде изловляли (зверя) лутшие из охотников и тащили на веревьех жива, теперь обойдутся ряженым в медвежью шкуру, и медвежатины ясти не станут, бо пагубно. В сей день у Родового Древа приносят в жертву ягненка, а коли нету, иного скотего первородка; свершает заклание старейшина. В Пробуди, в Разговенье, ядут вепря и дичину одни запорожи и деревля-не, еще ватичи; дреговичи мяс не ядут, але блины с репой, корени, соленые сыры и горох, отчего деревля-не называют дреговичей «комоядь», прозвище для дреговича обидное. После моления Могожи – Разговенье, и нет удержу ни в чем ни жене, ни мужу, ни молодому, ни старому. На четвертый день (праздника), в Чистец, послабленье сменит запрет и пиют только воду, даже жидкие квасы не дозволены; повсюду топятся бани; избе баня как листы древу, и рубят баню прежде избы; жити без бани словени мерзко и грех, баня ведь очищает от скверны, переступить порога ее не могут злые духи. Камени раскаляются велми крепко, и моются прежде мужи, а потом жены; помывшись, обегают вокруг бани нази, по дождю и по снегу, детей же и в стю-жу не несут на руках; при мытье хвощутся бере-зовьем, и обычай до христов блюла словень от моря до моря.
Очистившися от скверны, в пятый день Пробудей, с Наявы, готовят с утра пищу Роду и всем усопшим; се день поминания и поклонения мощем. Сносят ядение в лукошках, горшках и латках в капище, идеже наря-женые волхвом служки, скомороси разделяют на пять долей; четыре на общий обед, а пятую, освященную заклинанием, уносят в сухую баню для духов Рода; воду ставят на пороге, а порог посыпают пеплом. В иных родех поминание усопших в Пробуди называют еще Пятицей.
На обеде поют Роду и Рожанице, славят великих предков, поминая и близких, отошедших света; (всякий) род ведь разделен на мертвых и живых, промеж духи, и кто не восчувствует в себе совокупно, тому не явится ни сила, ни мудрость, ни стойкость в изнурениях и напастях, сам же потеряется для живущих. В Пробуди рассуждают (обо всем) без стеснения, и всякий речет, еже надумает, а протчие внемлют: никто не ведает, чьими устеми изрекают бози; бывает, умный из-рыгает непотребное, а глупый прорицает.
Опошними Пробудеми впроси мя князь Мирослав: «Отчего Могожь, матерь бозей, слабее Даждь-бога, сына своего?» Мысль снедала его; коснися тайны и встревожился о человецех: Даждь-божьи внуци сильнее бозей, коли посмели отречись [188]. «Творение выше создателя», – аз рекох с твердостию, сам же в сомнении: почто Естеством творимо противное естеству?
Вернусь к Умасленкам, се шестый и семый день Пробудей. Зарано сожигают лик Худа и Огнь заливают водою, единят тепло и холод, чествуя Зиждителя: сотворено ведь тело человеца Тьмою, а душа Светом, оттого раздвоен во всякий миг, одержим желаньями добра и зла; сердце его – узел страданий. Сырами, блинами и обилными мясами приманивают в Умасленки духов, а после изгоняют у Огня заклинаниями в круговом пля-сании, и вси ядут угли. После очищения, с полудня восьмого дни, творятся Съездки – наряжают коней, и в торжественных одеждех объезжают на санех сородичей; едут и по окрестным селищам и во грады, идеже бывают большие торжища. Подлетки повсюду катаются с ледяных гор, паробки сходятся на кулачки, а причащенным Роду дозволено целоватись за выкуп.
Что есть праздник? – моление о насущном. Але не молениями приближаются к Истине, услаждая ся в томлении дней, но жертвою; и не есть лишь жертва закланная, но и незакланная, – сам человец завсёды простерт на жертвеннике. И се праздник – вспомин (человека) о себе через бозей и о бозех через себя; очищение души от суетных забот и пустой памяти; аки в стойле выметают, тако и в душе следует, инакш не различите жизни от подобия, тока событий от песка времён, правды от пустого слова о ней. Отгуляв праздник, впроси ся нелицеприимно: что открыто глазьми и мыс-лию в мире, егда опустил натруженные руки? И кто не припомнит, праздновал ли? Не был ли при сем?