Она крепко сжала мне руку, хотела ещё что-то сказать и быстро вышла. Я также направился к порогу церкви. От урны с святой водой отделилась другая женщина. Она преградила мне дорогу. Я узнал в ней особу в чёрном, ходившую в дом Жуяни.
— Концов! — шепнула она с негодованием, по-русски, отталкивая меня в сторону, за колонны. — Вы… вы предатель?
— Как можете вы так говорить? Кто вы? — спросил я. — Если вы русская, назовите себя.
— Вам дела нет до моего имени; но вы в заговоре против этой особы… уговорили её ехать… её тянут в западню, — шептала, по-русски, в волнении незнакомка, сжимая мне руку. — Клянитесь… или вы изверг, такой же злодей, как те, что научили погубить другого, такого же неповинного… в Шлиссельбурге…
Мне вспомнились рассказы бабушки о кровавой драме Мировича.
— Успокойтесь, — сказал я, — перед вами честный человек, офицер… я исполняю свой долг и убеждён, что княжну ожидает только улучшение её судьбы.
Незнакомка молча указала мне на образ богоматери.
— Повторяю, — прошептал я, — княжна в безопасности; её доля переменится к лучшему.
Она выпустила мою руку, склонилась и тихо вышла из церкви.
Я долго следил за нею глазами, стараясь угадать, кто она и почему принимает такое участие в княжне.
Было двенадцатое февраля. День стоял особенно сиверкий и прохладный, хотя светлый. Княжна поместилась со свитой и слугами в несколько экипажей. У церкви Сан-Карло она раздала нищим богатую милостыню и, провожаемая толпой артистов и знати, среди гама и криков народа, бежавшего за нею и махавшего шляпами, направилась к выезду из Рима. Прописавшись в городских воротах под именем графини Селинской, она выехала на Флорентийскую дорогу. Я поскакал вперёд, Христенек следом за нею.
Шестнадцатого февраля княжна приехала в Болонью. Графа не было в этом городе; он её ожидал в своём, более уединённом, пизанском палаццо. Шумный поезд и толпа слуг княжны, в несколько десятков человек, озадачили графа. Он, впрочем, принял гостью отменно ласково и почтительно, отвёл ей невдали от себя приличное помещение, окружив её всеми удобствами и относясь к ней точно верноподданный, при посторонних перед нею даже не садился.
Наступили дивные дела. О чём граф говорил с княжной и какие повёл относительно неё негоции, про то никому не было известно. Мы угадали только, и весьма скоро, что тут оказалась азартная игра в любовь.
И действительно, княжна вскорости поселилась в графской квартире; её свита и слуги остались в ближних домах. Христенек, с приездом княжны, стал, видимо, меня оттирать и, точно вся удача была делом его рук, выдвигался вперёд. Я этим с гордостью и презрением пренебрёг, так как граф не мог не видеть, что лишь моему влиянию был обязан приездом сюда княжны.
Разнёсся слух, что Алексей Григорьевич подарил княжне разные вещи, в том числе медальон со своим миниатюрным, на кости портретом, осыпанный дорогими камнями, и что с её появлением даже покинул свою любимую дотоле фаворитку, красивейшую и премилую госпожу, жену богача Александра Львовича Давыдова, урождённую также Орлову.
Сомнения не было — новая очаровательница полонила сердце графа, нашего исполина. Лев влюбился в легкокрылую бабочку. Ослеплённый ею, граф даже не стеснялся: ездил с нею открыто везде — на гулянье, в оперу, в церковь.
Княжна удостоила призывать и меня; расспрашивала о том, о сем и подтвердила, что доверяет мне больше всех. Граф меня осыпал любезностями. Христенек, видя снова моё предпочтение, пустился на хитрости. Хитрый грек стал жаловаться, что княжна его обидела невниманием в Риме, что он с этим не может помириться, и она, с позволения графа, поднесла ему патент на полковничий чин. Меня обошли. Я снёс и эту выходку, видя довольство мною графа и княжны, чему вскоре увидел доказательство.
— Ну, Концов, — сказал мне однажды граф, — честь тебе и хвала, что ты дал мне случай угодить такой особе. Надо ей и на будущее устроить спокойное и безбедное житьё. Не правда ли, что за прелесть! какой живой, обворожительный ум! Скажу откровенно, хоть бы жениться, бросить холостой удел…
— Что же, ваше графское сиятельство, — отвечал я, — за чем дело стало?
— Упирается, братец, говорит — соглашусь, когда буду на своём месте.
— То есть, как, извините, на своём?
— Не понимаешь?.. Когда будет в России, дома — ну, когда государыня смилуется и удостоит признать её права.
— И в том есть надежда?
Орлов задумался.
— Полагаю, — сказал он, — дело возможное, только не повредили бы ей здешние друзья… Сильно следят тут за нею эти поляки и всякое иезуитство; ещё, пожалуй, окормят нас, застрелят или попадёшь где в переулке под наёмный кинжал. Нужная для их смут особа…
Глаза графа смотрели тревожно; его открытое, смелое и умное лицо, видимо, было смущено. Сердечная страсть, как бы против его воли, ясно сказывалась в дрожании голоса и в каждом его слове.
Прошёл день. Граф не расставался с гостьей.
— Вот беда, ума не приложу, — сказал он как-то, позвав меня, — бьюсь, бьюсь, не слушает… Если бы нашёлся пособник, если бы кто её уговорил…
— В чём? — спросил я.
— Тайно обвенчаться и бежать.
— С кем?
— Со мной…
