Имя Валерия Яковлевича Светлова (Ивченко) (1860-1916), автора исторических романов и рассказов, увлеченного исследователя Кавказа и древних культур, путешественника, искусствоведа, было хорошо известно дореволюционной России. Роман «При дворе Тишайшего», написанный в лучших традициях авантюрного жанра, раскрывает малоизвестные подробности времени правления Алексея Михайловича Тишайшего.
Зима 1657 года выпала удивительно теплая, и праздник 21 декабря удался как нельзя лучше. За четыре дня до Рождества Христова москвичи праздновали память чудотворца Петра, первого митрополита, поселившегося в Москве и давшего ей величие.
Уже 19–го числа патриарх явился к царю во дворец, чтобы звать его и старшего царевича; на торжество приглашалась также и вся знать. 21 декабря выдался ясный и солнечный день, легкий морозец, непохожий на обычные рождественские стужи, пощипывал щеки москвичей, торопливо сновавших с предпраздничными хлопотами по улицам. Народ валил в Кремль, в Успенский собор, где был царь со всеми своими боярами и где обедню служил сам патриарх Никон.
Все были весело настроены и одеты по–праздничному. Ратники забыли, казалось, на время свою вражду к городскому классу и перекидывались теперь шутками и прибаутками, кто не спеша, а кто почти бегом стремясь к высокой белокаменной стене Кремля.
— Эй, берегись, служилый! — гаркнул с широких розвальней ражий детина, гикая и помахивая плеткой.
Служилый едва успел отскочить в сторону, хватив кулаком лошадей в морду. Великолепной масти пара гнедых взвилась на дыбы и шарахнулась в толпу, но опытная рука возницы удержала их; из толпы двое–трое свалились и с бранью барахтались в рыхлом снегу.
В это время из розвальней вышел боярин огромного роста, широкоплечий, с черными, сумрачно сдвинутыми бровями; одет он был в соболью шубу, а на его голове была высокая шапка. Маленькие серенькие глазки злобным взглядом окинули толпу и, остановившись на смельчаке–служилом, загорелись, как у волка при виде добычи.
— Это ты осмелился тронуть моих коней? — подступая медленной, тяжелой походкой к высокому, стройному стрельцу, спросил он.
Тот, немного струхнув, молча смотрел своими большими голубыми глазами грозному боярину в очи. Легкий пушок покрывал его верхнюю губу и выдавал его юный возраст.
— Молокосос! — разъяренно крикнул вдруг боярин. — Разве не знаешь, чьи таки кони? — и увесистая пощечина опустилась на бледную щеку стрельца.
Стрелец пошатнулся, схватился одной рукой за щеку, а другой — за висевший на поясе нож. Но боярин поймал это движение, и, перехватив его руку, так стиснул ее, что молодой стрелец с мучительным стоном опустился на землю.
— Негоже, боярин, служилого трогать! — вдруг раздалось в толпе.
Боярин злобно оглянулся, и так зловещ и страшен был взгляд его маленьких глаз, что толпа, как завороженная, стихла. Ближайшие к боярину людишки торопливо постарались скрыться из–под этого грозного взгляда и подальше уйти от греха.
— Кто говорил? — скрипучим голосом спросил боярин.
Все молчали. Стрелец встал и растирал себе руку. Капли холодного пота катились по его высокому, белому лбу, на котором слиплись густые, русые волосы; его шапка все еще валялась на земле.
— Кто говорил? — повторил свой вопрос боярин. — Кто пожалел служилого, а себя забыл? Разве он не знает, кто я?
— Как не знать? — послышался из толпы голос. — Кому не ведом князь Григорий Сенкулеевич Черкасский!
Князь, как раненый вепрь, кинулся вперед при этом возгласе, но толпа мгновенно раздалась, и он очутился лицом к лицу с человеком, вид которого не имел ничего общего ни со служилым, ни с купцом, ни с посадским; этот человек с любопытством смотрел на разыгравшуюся пред ним сцену. По лицу и по одежде это был иноземец.
Невысокого роста, стройный, тонкий и гибкий, как молодая девица, он был черноволос и смугл лицом. Крупные белые, как жемчуг, зубы виднелись из–под длинных черных усов; его большие черные, словно маслины, глаза, подернутые выражением неги и ласки, сверкали теперь неукротимой отвагой и веселым задором. Длинный суконный казакин светло–голубого цвета, плотно стянутый у талии серебряным кушаком и украшенный на груди золотыми газырями с драгоценными камнями, резко бросался в глаза своим оригинальным покроем и богатством.
Москвичи уже знали, что эти длиннополые, тонкие и гибкие люди — грузины, понаехавшие в Москву еще с 1553 года с челобитной к царю Алексею Михайловичу. Все они были знатного рода — по крайней мере, сами себя считали таковыми, а по одежде нельзя было отличить одного от другого. Все носили одинакового вида кафтаны, лишь разных цветов; только по богатству отличались их газыри: у кого — серебряные, у кого — золотые с камнями или без них.
Юноша, на которого налетел князь Черкасский, по–видимому, был богат и знатного рода; это сейчас же смекнул строптивый и гордый князь и немного поубавил тона; однако все еще со сдвинутыми бровями он повторил свой вопрос:
— Это ты мне указ давал, чего мне не надлежало делать?
Он был уверен, что грузин не поймет его, а для толпы он все–таки сохранит свое грозное обличье.
Грузин промолчал, а князь, поощренный этим молчанием, усмехнувшись, прибавил:
— Только ведь ты, собачий сын, на православном языке не говоришь.
