Врач отделения оказания первой медицинской помощи большого современного госпиталя в одном из спальных районов Мехико, куда Джека бесплатно довез незнакомый парнишка на мотоцикле, был занят большим потоком пациентов, получивших травмы или химические ожоги от грима или пиротехники на шествии Дня Мертвых, поэтому, увидев след от пули, даже не поинтересовался, откуда он. В эту ночь в Мехико с кем угодно могло произойти все, что угодно. Около четырех утра на его уже почти разряженный телефон поступил долгожданный звонок. Звонил портье одного из отелей в центре города. На ресепшен отеля зашла, по ее собственным словам, американка, говорившая на испанском как на родном языке. Ее платье было местами разорвано, при ней не было денег, кредитных карточек и каких-либо документов, лицо было с синяками, и она с трудом говорила, явно находясь в состоянии глубокого шока. Она попросила персонал гостиницы не звонить в полицию, продиктовав номер, как она сказала, «ее мужа», который должен быть где-то неподалеку. Портье учтиво спросил, знает ли Джек что-либо об этой женщине.
Все номера гостиницы в эту ночь, особенно привлекательную для туристов, были забронированы. Свободным оставался только президентский номер-люкс, почти за две тысячи долларов. В этом номере было три роскошные комнаты и две ванные с сантехникой позолоченного цвета, с дизайном в старом колониальном стиле. В большом джакузи могли поместиться несколько человек, прихватив бокалы с шампанским. Обычно во время отпуска, вечерами в гостиницах Джек и Дайана любили понежиться в пенистой ванне, но сейчас на телах их обоих были еще свежие, лишь кое-как обработанные раны, и они просто, уже без всяких сил, лежали боком на одной из кроватей. Джек аккуратно снял грубую нашлепку, скрывавшую порез Дайаны на лопатке. Рана в целом затянулась, опасности заражения, к счастью, не было, но грубый, почти безобразный шрам, скорее всего, должен был остаться на ее спине до конца жизни. Вначале Дайана, почти не переставая, плакала, прижимаясь к любимому, но это были скорее слезы облегчения, чем ужаса или, что еще важнее, упрека. Чтобы прийти в себя, они выпили почти бутылку коллекционного двадцатипятилетнего виски из роскошного бара номера, но от стресса не почувствовали даже и легкого опьянения. Джек ожидал от Дайаны вопросов, но она молчала. С силой прижавшись к нему и передернувшись, словно в страшном ознобе, наконец она задала вопрос, который он ждал меньше всего:
— Я назвала тебя моим мужем, когда они спросили, куда можно позвонить. Это ничего?
— Куда мы поедем на медовый месяц?
— Куда хочешь. Решай сам — ты же глава семьи.
— Все детство я мечтал съездить в Бразилию, в Рио-де-Жанейро, на карнавал в феврале. Там должен быть невероятный драйв. А после карнавала посмотрим еще самый лучший соккер на огромной «Маракане» и еще слетаем на водопады Игуасу. Говорят, они даже круче Ниагары.
— В феврале? Это ждать еще несколько месяцев?
— Ну, мне нужно закончить до нашей свадьбы разные важные дела. И еще сделать тебе красивое кольцо. Помнишь еврейских ювелиров в Нью-Йорке — кажется, где-то на Сорок пятой улице? Хочу, чтобы ты выбрала у них бриллиант сама. Ничему я не доверяю так, как твоему вкусу.
— Хорошо.
События последних дней все еще отдавались болью в их измученных телах. Но дрожь и истерика Дайаны прекратились. Она заснула на ее любимом, правом плече Джека обессиленно, но теперь с почти по-детски счастливой улыбкой. Джек взглянул в окно поверх копны ее густых темных волос. Кажется, там уже пробивались первые тонкие красноватые лучики рассвета.
День Мертвых ушел в небытие.
— Почему вы настолько уверены, что террористы не смогут захватить американские коммерческие авиалайнеры, чтобы использовать их для атак на наши важнейшие объекты?
— Простите, сэр, но я повторяю, что это — абсолютно, ни при каких обстоятельствах, не осуществимо.
