Ближе к полудню Джефф пригласил Виолетту покататься на лыжах. Они ушли; я было попыталась сама прикоснуться к высокому, то бишь к горным лыжам, но мне сказали, что для начинающих нет экипировки, её не держат — салаги катаются внизу. Конечно, я могла бы заказать все то, что требуется настоящему горнолыжнику. И до конца своих дней проваляться в гипсе. Клонексин, клонексин, даже ты тут не поможешь.
Вот так, милые. Посему я отправилась бродить по городу и вдосталь набродилась, а когда замерзла, прибилась к какому-то кафе, где и стала писать теплые письма. Дэниелу, Джону, Бенни. Даже мамочке черкнула посланьине.
В письмах Джону и Дэниелу о Джеффе и запятой не обмолвилась. Дэну могу запросто описывать ночи с Бенни, Дэн не будет ревновать. А Джеффа он бы вычислил, инстинкт земляного крота. Ха! Как будто я способна влюбиться в червя навозного — в копа!
6 января. Последний день во Франции. Слава Богу, вернулись в Париж. Что бы тут ни происходило, Париж есть Париж. Было холодно, солнечно, безветренно. Кое-кто решил, что погода не для прогулок. Виолетта с Мэнни целый день проторчали в Лувре — все же под крышей, в тепле, — мы с Джеффом дотемна шатались по улицам, от Монмартра добрели до геликоптерпорта, потом вернулись на набережную Сены, в пансион. Замерзли. Растирали друг другу ступни. У Джеффа они большие до безобразия. Моим не чета, славным.
А если серьезно, все эти прогулки идут мне на пользу. Брюки стали свободными в талии, зато бедра в штанах теперь — как влитые. Что со мной будет, когда вернусь на уровень гравитации 0,8? Разжирею? Стремительно, если срочно не займусь спортом, гандболом.
Мы с Джеффом купили в складчину компьютерпереводчик. Он переводит с четырех европейских языков. Словарный запас велик. Машина правильно спрягает и склоняет, но помимо этого создателям компьютера, увы, не удалось заложить в программу ни зернышка грамматики. Поэтому машина зачастую выдает прямо-таки анекдотические фразы. А в принципе все можно разобрать, при желании. Мы купили эту штуковину за полцены у одного англичанина в геликоптер-порту. Возможно, там же его и продадим, когда будем покидать Европу.
Столько впечатлений сегодня! Прежде чем описывать все то, что нам довелось увидеть, стоит развернуть карту Парижа…
Днем и ночью тебя он чувствует кожей, Аронс, последний поэт столетья. Он все бросил, все сжег, все уничтожил И стихи, но не этот листочек бледный.
У поэта свое представленье о том, чем жив человек. Больше всякого воздуха необходим любви глоток. И цветущую плоть покрывают галактики мертвых клеток — Лишь бы цвела… Да спасет тебя Бог!
Истина: разум, стреноженный кожей, вял и тих. Если к тому же страсть вянет, как в зной трава… Если помнишь меня, прости за дурацкий стих — Клетки мертвые мне заменяют живые слова.
Помнишь? Творить мне опять всю ночь, но, видит Бог, Руки согреешь над пламенем красных строк.
Ничто в Мадриде не предвещало тот праздник, который ждал нас в Нерхе. Мадрид — город холодный и суетный, как большинство столиц. Правда, в Мадриде не сезон — туристов мало.
Нерха залита теплым солнцем. Тьма туристов, яблоку некуда упасть. Организаторы тура — смешно — привезли нас сюда, а не в Малагу, по однойединственной причине: здесь не так многолюдно, как в Малаге или в Торемолиносе.
Испанцев не много, или они как-то затерядись в Нерхе среди приезжих. На каждом углу — скандинавская речь, в Англии шведов и финнов куда меньше. Мы неоднократно — делали попытки понять, о чем толкуют скандинавы. Но наша машинка, компьютер-переводчик, выдавала лишь многообешающий шум.
Уже в Ницце, там было страшно холодно, я мечтала добраться до теплого океана, окунуться в него. Но, прежде чем окунуться, мне предстояло взять напрокат купальник. «Купальный костюм», так это звучит в Нерхе. Два лоскутика, которые едва-едва прикрывают твои соски и промежность. Лучше ходить голой. Никогда в жизни я не ощущала себя такой раздетой. Эдакая юная самочка, эротика для всех, живая реклама-зазывалочка в фойе бродвейской гостиницы.
Вода в море оказалась холодной, но, когда ты уже окоченел, холод — дело второстепенное. Джефф бросился за мной, дурачась, — его хватило на несколько минут, после чего он громко заклацал зубами, и я разрешила ему вернуться на берег.
У морской воды специфический вкус, она — соленая, и большая плотность, поэтому плавать в ней тяжело, когда хочешь сделать «супер» или «дельфинчика». Я заплыла так далеко, что стало холодно. Джефф? Он ждал меня на берегу с полотенцем, вытер насухо, и мы повалились на пе сок — выкроили кусочек песка, ведь плюнуть некуда, — пристроились между двумя парами немцев. Ах, детка, О'Хара, хочешь пройти от горизонта до горизонта? Все по телам, детка, по телам.
— Красавица, — сказал мне Джефф. — Специально для меня мокрая, что ли? Дабы выглядеть попривлекательней?
Он завелся.
