— Представь себе Бродвей, — сказала я. — Девку-зазывалку. Ходят приличные люди, раздевают. Но только глазами. И пусть себе… глазами.
— Я попробую не только глазами, — вздохнул Джефф.
В той гостинице, где мы остановились, предполагалось раздельное проживание; женская и мужская половина, на каждом этаже.
Ветер тем временем поменял направление, он подул со стороны моря и донес до нас, из-за черты, отделяющей курорт от промышленной зоны, отголоски-запахи химии. Где-то в километре от нас, на границе, стоял электромагнитный экран. Были слышны не только отголоски «химии», но и ругань с той стороны. Наш компьютер ухитрился перевести с испанского даже такую фразочку, как «стена дерьма», что, впрочем, не мешает носителям языка испытывать благоговейный страх перед электромагнитной зоной.
Запах! Я уткнулась носом в полотенце.
И мы уснули. А пока спали на песке, наши одежды и волосы просушились на славу. Меня разбудил Джефф, мы бросились в воду — кто-то бултыхался, кто-то брызгался. Проклятый купальник, он был полон песка. Пришлось раздеться, чтобы вытряхнуть песок, хотя я знала, что здесь можно попасть в тюрьму, если разденешься.
О, какой долгий путь, через пески, в пункт проката купальников — путь между небом, морем, песком, землей! Оказалось, я спалила себе всю кожу и натерла лямками и резинками все то, что можно было натереть. Смешно, но люди на курортах за это самое выкладывают кругленькие суммы.
«Америкэн-экспресс», почта-телеграф, в Мадриде по воскресеньям не работает, поэтому руководитель группы взял корреспонденцию заранее. Мне пришло два письма, от Джона и от Бенни.
От Джона письмо тревожное. В открытую Джон писать не рискнул. Сказал так: лоббисты преследуют свои интересы. Джон не уверен, что простые американцы разделяют взгляды лоббистов, вероятно, у них есть свое мнение на этот счет. Миры могли бы закупить на телевидении эфирное время и объяснить миллионам землян точку зрения орбиты. Существует опасение, что лоббисты постараются всеми силами воспрепятствовать этому, предложат покупать эфирное время с аукциона, и в данном случае Мирам придется выдерживать жесточайшую конкуренцию со стороны владельцев боевиков и порнофильмов. А так, по мнению Джона, ситуация стабилизировалась. Единственный рычаг, на который мы можем реально надавить, — это прекратить поставку на планету нашей энергии. Мы использовали свой шанс в полной мере, и Америка не пошла на закрытие космодрома в Кейпе. Переговоры, если в данном контексте вообще употребимо подобное слово, продолжаются. Но отделить зерна от плевел сейчас очень непросто.
А Бенни прислал мне новое стихотворение.
ПОСЛЕДНЕЕ ИЗ НИХ
Писал опять всю ночь. Прими. Пусть мир жесток От прежних слов Моих, от дум моих кручинных Мечтою веет. Ухожу, коль вышел срок, Один:.. Но не затем, чтоб в штормовой пучине
Щемящую тоску похоронить. Фаянсова луна — но не разбита. Беречь себя — твой долг. Шторм рушит сны. Рим пал, но вечны весны, вечны иды.
Не верь менялам. Правда их есть ложь. Беги от сильных. Боль страшней, чем скука. Взывая к Небесам, ты обретешь Спокойствие на сердце, твердость духа.
А подлецу — пора бы по лицу. Ты веришь мне? Письмо пришло к концу.
Бенни.
Письмо было опущено в почтовый ящик в Денвере. Бенни отправился в бега.
В его последнем произведении уже проглядывала какая-то членораздельная — в отличие от первого стихотворения, присланного мне, — мысль. Кроме того, между строк отчетливо сквозил страх. И все же стиль был чужой, словно кем-то навязанный Аронсу. Бенни никогда не работал в такой манере.. Что касается формы… Да, отдавал предпочтение малым формам, не замахиваясь на эпические поэмы. Но зачем ему понадобилось сковывать себя жестким четырнадцатистрочным — сонетным — каркасом? Тут что-то не чисто, решила я и принялась вчитываться в заключительные двустишья.
Сначала ничего интересного углядеть не удавалось. Я даже решила бросить свое занятие, полагая, что если в строки и вложен какой-то тайный смысл, то отыскать его мне будет не под силу — Бенни, как шифровальщик, явно переусердствовал. К тому же сама я не знаю механику стиха, сама никогда ничего подобного не сочиняла. Да и в школе, и в университете уделяла поэзии крайне мало времени.
— Письмо от Бенни? — спросил Джефф, заглядывая мне через плечо.
Я даже подпрыгнула от неожиданности и прижала листочки к груди.
— Это глубоко личное послание, — заявила я. — Аронс не рассчитывал, что его письмо станет читать кто-то, кроме меня.
Джефф покачал головой.
— Не волнуйся. Я увидел только то, что это — стихи. Что же в этом страшного? — Джефф сел напротив. — Поужинаем вместе?
— Не рано? — протянула я. — А то я бы не прочь ещё немного поваляться.
Мы договорились встретиться с Джеффом в холле в восемь.
