— Совершенно верно, — похвалил меня Джефф. — А Бенни совершил серьезнейшую ошибку, попытавшись сыграть с ними контригру и что-то там украдкой разнюхать. Он мог бы выступить против Джеймса и в этом случае был бы наказан в соответствии с законами банды. Бенни, однако, пошел другим путем и дал Джеймсу все основания считать, что Бенни Аронс — подсадная утка, шпион.
— Надеюсь, сейчас он уже в безопасности, — сказала я.
— Из твоих слов я понял, что Бенни намеревается пробраться в Лас-Вегас, приобрести там новые документы и объявиться с ними в одном очень укромном местечке, так? — спросил Джефф. — Вероятно, он заставил крепко поволноваться Джеймса и его людей. Вероятно, но не обязательно. Мои агенты, например, вне всякого сомнения отыскали бы Бенни. Отчего бы ребятам Джеймса не найти след Аронса?
— ФБР работает в Неваде? — поинтересовалась я.
— Официально, конечно же, нет. Но, наверное, дети и те знают, что в Неваде — тысячи сторонников американской демократии, людей, сочувствующих нам. О чем тут говорить? Кое-кто из этих тысяч занят в подпольном бизнесе, связанном с изготовлением фальшивых документов. Бенни — чужак в криминальном мире. Такие рифы и мели, как наша агентура, ему не обойти. Держу пари, что наши парни из Вашингтона уже положили на Аронса глаз, если только они не сделали это давным-давно.
Внезапно меня осенило: да ведь Джеймс и его банда, рядясь в криминальную оппозицию, скорее всего, работают на официальный режим! Такое суперсекретное, созданное правительством формирование, в задачу которого входит слежка и контроль за инакомыслящими гражданами. С Джеффом, однако, своей догадкой я делиться не стала.
Хокинс убрал записную книжку в карман.
— Погода шепчет, а не прогуляться ли нам? — предложил мне Хокинс.
— Тогда пойдем к морю, — сказала я. — У меня что-то голова кружится, надо бы проветриться.
По ярко освещенным улицам шаталась праздная публика, но, приблизившись к пляжу на расстояние в несколько десятков метров, вы попадали в полосу кромешной тьмы — фонари над береговой кромкой были отключены. И в этот час на черном пляже народ кишмя кишел.
Мы занялись любовью под забором и вывеской на испанском: «Частное владение». Закон призывал нас соблюдать приличия, и в какой-то мере мы их соблюдали, сбросив с себя только часть одежды.
Вообще-то, я обожаю позицию, которая у нас в Ново-Йорке называется «стелющееся растение». Но вскоре я изменила план, в условиях земной гравитации он оказался трудновыполним. Намаявшись, Джефф сел на песок, прислонившись к вывеске спиной, а я легла рядом, положив голову Джеффу на бедро. И мы довели друг друга до исступления.
— Гравитация! — пожаловалась я. — Она заставляет меня чувствовать себя так, словно я — старуха!
Джефф гладил мои влажные волосы. Минутудругую он молчал, потом спросил:
— А сколько тебе лет на самом деле, Марианна?
— Двадцать два.
Я догадывалась, что Хокинс старше меня лет на десять.
— Наверное, во всей университетской докторантуре нет никого моложе тебя, — с восхищением заметил Джефф.
— Я-то пока в докторантуре по их тематике, — попыталась я объяснить Джеффу разницу между учеными степенями, которые присваиваются на планете и на орбите. — А есть ещё уровень — когда ты защищаешь диссертацию по своей тематике. У вас иная система.
Он опустил ладонь, гигантскую и очень нежную, мне на лицо и стал ощупывать его пальцами, словно слепой.
— Когда мне было столько, сколько тебе, со мною случилась пренеприятнейшая история. Девять лет назад. Я заканчивал университет, шла последняя четверть, и вдруг я обнаружил, что мною не сдан один зачет по физическому воспитанию. В зачетке нет подписи преподавателяинструктора по борьбе.
И началось! Сплошное расстройство! В университете, на потоке, я не чувствовал себя слабее кого-либо из парней, но проигрывал матч за матчем. Не мог выиграть ни одной схватки. Я резво начинал, набирал очки, но в результате всё заканчивалось плачевно.
В конце концов, отчаявшись, я обратился к врачам, и они нашли, что я нахожусь в отличной физической форме. Тогда я отправился на консультацию к тренеру. Он усадил меня на стул и высказал вроде бы очевидную вещь; в нашей группе каждый из моих соперников на несколько лет моложе меня. До восемнадцати-двадцати лет твой организм растет, развивается, затем наступает пора равновесия, стабилизации. — Джефф выдержал долгую паузу. — А когда ты переваливаешь за двадцать, ты начинаешь потихоньку умирать.
— Вот спасибо, утешил! — воскликнула я. — Ты заслужил мои аплодисменты.
Джефф коснулся пальцем моей груди.
— Самое забавное, что по отношению ко мне эта теория была ошибочна. Просто не применима.
— Именно по отношению к тебе? То есть?
— Ну, я сдавал свои, позиции день ото дня. Дошло до того, что меня направили к эндокринологу. Творилось невероятное. Туфли неожиданно стали мне жать, а рубашки стали малы.
— Ты продолжал расти? — спросила я.
