— Может, просто разыграем? Я могу и ошибаться.
— Грр! Ты меня в могилу сведешь. — Отец вернулся к своему столу. Прочти вот это, тебе будет интересно. Пришло с утренней почтой — от мистера Клеменса.
— Ой!
Из того письма мне особенно запомнился один абзац:
Мистер Клеменс писал еще, что его лекционное агентство назначило ему Канзас-Сити на будущую зиму.
— Ой, отец! Поедем?
— А как же школа?
— Вы же знаете, я наверстала все, что пропустила, когда ездили в Чикаго. И знаете, что я в классе первая среди девочек… а была бы и во всем классе первая, если бы не ваш совет не слишком выделяться. Может, вы правда не заметили, что я прошла почти все предметы и могла бы закончить школу…
— Вместе с Томом на той неделе. Заметил. Мы это еще обсудим. Господь не захочет — и чирей не вскочит. Достала ты то, за чем ездила в Батлер?
— Достала, но не в Батлере.
— Как так?
— Я это сделала, отец. Я больше не девственница.
Он вскинул брови.
— Тебе удалось меня удивить.
— Правда, отец? (Мне не хотелось, чтобы он на меня сердился… и он, по-моему, задолго до этого решил, что сердиться не станет.) — Правда. Я-то думал, ты это сделала еще на рождественских каникулах.
И полгода ждал, когда же ты удостоишь меня своим доверием.
— Сэр, мне бы и в голову не пришло скрыть это от вас. Я на вас полагаюсь.
— Благодарствую. Ммм… надо бы осмотреть тебя после дефлорации.
Позвать маму?
— Разве ей нужно об этом знать?
— Впоследствии да. Но ей не обязательно осматривать тебя, если ты этого не хочешь…
— Еще бы я хотела!
— В таком случае я направлю тебя к доктору Чедвику.
— Ну зачем мне идти к доктору Чедвику? Это естественный процесс, и у меня ничего не болит — зачем это нужно?
Мы вежливо поспорили. Отец сказал, что врачу неэтично лечить членов своей семьи, особенно женщин. Я сказала, что знаю, но меня и не надо лечить. И так далее и так далее.
В конце концов, удостоверясь в том, что мать отдыхает у себя наверху, отец увел меня в амбулаторию, запер дверь и помог мне забраться на стол. Я очутилась примерно в той же позе, что и с Чарльзом, только на сей раз не снимала ничего, кроме панталон.
И вдруг почувствовала возбуждение.
Я старалась его подавить и надеялась, что отец не заметит. В свои пятнадцать я уже сознавала, что у меня к отцу необычная, может быть, нездоровая привязанность. А в двенадцать фантазировала, как нас с отцом выбрасывает на необитаемый остров. Но табу было слишком крепким — я это знала из Библии, из классической литературы, из мифологии. И хорошо помнила, как отец перестал сажать меня к себе на колени — точно отрезал, когда у меня начались месячные.
Отец натянул резиновые перчатки. Он начал это делать с тех пор, как побывал в Чикаго — а ездил он туда не для того, чтобы показать Морин посвященную Колумбу Всемирную выставку, а чтобы послушать в Эванстоне, где помещался Северо-Западный университет, курс лекций по теории Пастера.
Отец всегда был сторонником воды и мыла, но под этим не было научной основы. Его наставник, доктор Филипс, начавший практиковать в 1850-м году, так комментировал слухи, доходившие до Франции: «Чего ж от них еще и ждать, от лягушатников».
Когда же отец вернулся из Эванстона, ничто больше не казалось ему достаточно чистым. Он стал пользоваться резиновыми перчатками и йодом, а инструменты кипятил или обжигал, особенно тщательно, когда имел дело со столбняком.
Эти холодные липкие перчатки меня охладили… и я все-таки со смущением убедилась, что внизу вся мокрая.
Я не стала заострять на этом внимания, отец тоже. Вскоре он помог мне слезть и отвернулся снять перчатки, пока я натягивала панталоны. Когда я приняла приличный вид, он открыл дверь и проворчал:
— Нормальная, здоровая женщина. С деторождением не должно быть никаких хлопот. Рекомендую несколько дней воздержаться от половых сношений. Как я понял, ты пользовалась французским мешочком. Верно?
— Да, сэр.
— Хорошо. Если так и будешь ими пользоваться — каждый раз! — и осмотрительно вести себя на людях, серьезных проблем у тебя не возникнет.
Хмм… как ты, не против еще разок прокатиться в двуколке?
— Нет, конечно — почему я должна быть против?
