— Тем лучше. Мне передали, что последний ребенок Айгоу, Джонни Мэй, заболел, и я обещал выбраться к ним сегодня. Ты не попросишь Фрэнка запрячь Дэйзи?
Ехать нам было долго. Отец взял меня с собой, чтобы рассказать мне об Айре Говарде и его фонде. Я слушала, не веря своим ушам… но ведь это говорил отец, единственный надежный источник информации.
— Отец, я, кажется, поняла, — сказала я наконец. — Но чем же это отличается от проституции, если отличается?
Отец пустил Дэйзи трусить, как ей вздумается.
— Что ж, это, пожалуй, тоже проституция, в широком смысле слова, хотя здесь оплачивается не сожительство как таковое, а плод этого сожительства.
Фонд Говарда платит тебе не за то, что ты выходишь замуж за их кандидата… и ему не за то, что он женится на тебе. Тебе вообще не станут платить, только ему — за каждого рожденного тобой и зачатого им ребенка.
Я сочла эти условия унизительными. Пусть я не принадлежу к женщинам, борющимся за право голосовать, но все-таки это нечестно. Кто-то там меня осеменит, потом я буду стонать и вопить, как моя мать, когда рожает, а деньги заплатят ему. Я вспылила.
— Ну, не знаю, отец, по мне — это все равно что быть шлюхой. А какая у них такса? Сколько получит мой гипотетический муженек за мои родовые муки и одного вонючего младенца?
— Твердой таксы нет.
— Как? Mon papa, разве так ведутся дела? Я по контракту ложусь и раздвигаю ноги, а через девять месяцев моему мужу платят… пять долларов?
Или пять центов? Ничего себе сделка! Уж лучше я поеду в Канзас-Сити и буду ходить на панель.
— Морин! Думай, что говоришь.
Я перевела дыхание и понизила голос на октаву, в чем недавно начала практиковаться, пообещав себе никогда не визжать.
— Извините, сэр. Что-то я скандалю, как нервная девица, — считала себя взрослее. Но уж очень это все неприглядно, — вздохнула я.
— Да, пожалуй, «неприглядно» — le mot juste
— Пятнадцатилетние? — спросила я.
— Не кипятись, рыжик. Тебя еще никто никуда не записывал. Я говорю тебе об этом сейчас, потому что нечестно было бы скрыть от тебя, что есть такой Фонд Говарда. Но для замужества ты еще слишком молода.
— В нашем штате я могу выйти замуж с двенадцати лет — с вашего согласия.
— Согласен, можно в двенадцать. Если сумеешь.
— Отец, вы невозможный человек.
— Нет, всего лишь невероятный. Твой жених будет молод, но старше пятнадцати лет. У него будут хорошее здоровье и хорошая репутация, а также необходимое образование…
— Он должен говорить по-французски, иначе он нам не подойдет.
В Фивах можно было учить либо немецкий, либо французский. Эдвард выбрал французский, а за ним и Одри, поскольку отец и мать тоже в свое время учили французский и переходили на него, когда хотели при нас поговорить о своем. Одри с Эдвардом создали прецедент, которому мы все стали следовать. Я занялась французским еще до школьных уроков — мне не нравилось, когда при мне говорили на непонятном мне языке. Этот выбор оказал влияние на всю мою жизнь — но это опять-таки другая история.
— Французскому можешь обучить его сама — включая французские поцелуи, о которых меня спрашивала. А незнакомец, испортивший нашу Нелл, — он умеет целоваться?
— Еще как!
— Прекрасно. Он был мил с тобой, Морин?
— Очень мил. Немножко робок, но это у него, думаю, пройдет. Да, отец, — это было не так приятно, как я ожидала. Но в следующий раз все будет, как надо.
— А может быть, в третий раз. Ты хочешь сказать, что нынешнее событие было не так приятно, как мастурбация. Правильно?
— Ну да, это я и хотела сказать. Все кончилось слишком быстро. Он да вы же знаете, кто возил меня в Батлер. Чак. Чарльз Перкинс. Он хороший, cher papa… но понимает в этом еще меньше меня.
— Неудивительно. Тебя-то учил я, и ты была прилежной ученицей.
— А Одри вы тоже учили, пока она не вышла замуж?
— Ее учила мать.
— Да? Мне сдается, ваши наставления были обширнее. Скажите, а замужество Одри тоже устроил Фонд Говарда? Она так и познакомилась с Джеромом?
— Морин, нельзя задавать такие вопросы. Даже задумываться над этим некрасиво.
— Ну, извините — оплошала.
— Беззастенчивость непростительна. Я никогда не обсуждаю твоих личных дел с твоими братьями и сестрами — не спрашивай и ты меня об их делах.
Почувствовав натянутый повод, я осадила.
— Простите, сэр. Просто все это для меня так ново…
— Хорошо. У всех молодых людей фонда твердые виды на будущее… а если меня кто-то из них не устроит, я скажу тебе почему и не пущу его в дом. В довершение всего, у каждого из них живы и родители отца, и родители матери.
