Оба романа, включенные в данный том, ярко характеризуют своеобразие творческой манеры автора: тонкий психологизм и динамичный оригинальный сюжет, проникновение в РґСѓС…овную сферу человека. Р
Филипу К. Дику электрическому пастырю
Течение ровное, но непреодолимое плавное но неуклонное…
Вдруг вспышка молнии, а вслед за нею — долгий глубокий вздох…
Стремительный порыв и… медленное падение осколков мозаичной головоломки… некоторые из них начинают группироваться вокруг меня…
И я начинаю понимать.
Только тогда картина была целостной и я, пребывая вне времени, созерцал ее во всей полноте. Последовательность эпизодов несомненно существовала, они соединялись друг с другом, как доминошные костяшки или позвонки в позвоночнике, и нетрудно было выделить какой-то один из множества.
Вот, например.
Холодный ноябрьский вечер. Суббота. Приблизительно половина одиннадцатого. Мы с Эдди стоим, застегивая плащи, в вестибюле клуба и через стеклянные двери смотрим, как ветер гоняет бумажный мусор по мокрой Манхэттен-стрит.
Ждали Денни с машиной и почти не разговаривали. Эдди знал, что настроение у меня поганое. Я достал сигарету, он с готовностью щелкнул зажигалкой.
Наконец черный лоснящийся «седан» подкатил к дверям. Я как раз натягивал на левую руку перчатку, другая была зажата в кулаке, когда Эдди выскочил на улицу и придержал для меня дверь. Струя ледяного воздуха высекла слезы из моих глаз. Я замешкался, вытаскивая носовой платок и вытирая слезы, поэтому и рокот работающего вхолостую двигателя, и гудки проносящихся мимо автомобилей фиксировал абсолютно машинально.
Только запихнув платок обратно в карман, я приметил фигуру на заднем сиденье за опущенным стеклом и осознал с беспокойством, что Эдди находится в шести или семи шагах от меня.
В тот же миг прогремели выстрелы и я почувствовал несколько тупых ударов в грудь. Это уже после я узнал, что продырявлен в четырех местах.
Я падал, извиваясь от боли, и единственным моим предсмертным утешением было видеть, как с лица Эдди исчезает улыбка, как рука его тянется за револьвером и не успевает его выхватить, как неуклюже он вдруг опрокидывается на спину…
Таким он и остался у меня в памяти за секунду до того, как рухнул на тротуар.
Или вот еще.
Слушая Поля, я думал, как прелестно мог бы выглядеть этот пейзаж в действительности: речушка, впадающая в кристально чистое озеро, исполинская ива, вся трепещущая, словно в ознобе от близости воды, которой она время от времени касалась кончиками зеленых глянцевитых ветвей… Но все ненастоящее. Вернее, и речушка, и озеро, и ива, существовали на самом деле, только не здесь, — изображение транслировалось откуда-то издалека, может быть, с другого конца света. Впрочем, горный пейзаж меня устраивал больше, чем панорама городской застройки, завораживающая в своем однообразии и простирающаяся от Нью-Йорка до Вашингтона, каковую можно было увидеть из окна его квартиры, расположенной чуть ли не под самой крышей небоскреба.
А в остальном грех мне было жаловаться: кондиционированный воздух, абсолютная звуконепроницаемость, интерьер выдержан в соответствии с эстетическими требованиями времени, о котором, правда, судить я еще не мог. Вот коньяк безоговорочно был превосходным.
— …чертовски забавно, — говорил Поль. — Я просто диву даюсь, как быстро ты адаптировался.
Я отвернулся от окна и посмотрел на него. Стройный, моложавый брюнет. С обаятельной улыбкой и глазами, по выражению которых нипочем не догадаешься, что у него на уме. Я не переставал им восхищаться. Ведь это мой внук (причем перед последним словом поставьте семь или восемь «пра»)! Я пытался обнаружить в нем сходство с собой и находил его там, где ожидал меньше всего. Крутой лоб, вздернутая верхняя губа и мясистая нижняя — все это досталось ему от меня, а вот нос был во всех отношениях его собственный. Зато у нас одинаковая манера опускать левый угол рта, выражая досаду или недоумение. Я ответил, тоже улыбаясь:
— Что же в этом удивительного? Разве распоряжения, оставленные мной на случай моей смерти, не свидетельствуют о том, что я не преминул побеспокоиться о будущем?
— Пожалуй, — согласился Поль. — Но я, честно говоря, полагал, что тебя заботило только одно — избежать смерти.
— Несомненно. Я понял, что это возможно, еще в семидесятые. Тогда замораживание тел казалось просто сказкой.
— В семидесятые двадцатого столетия, — уточнил он, продолжая улыбаться.
