Подлинная фамилия этого замечательного писателя — Домингес Бастида, печатался же он под фамилией Беккер, второй, не переходящей к сыну частью отцовской фамилии. Родился он в Севилье, в семье давно обосновавшихся в Испании и уже забывших родной язык немцев. Рано осиротев, Беккер прожил короткую, полную лишений жизнь, которая стала таким же воплощением романтической отверженности, как и его стихи. Умер Г. А. Беккер в расцвете творческих сил от чахотки.Литературное наследие писателя невелико по объему, и большинство его произведений было опубликовано лишь посмертно. Друзья выпустили сборник его "Стихов" (1871) по неполному черновому варианту, единственно сохранившемуся после того, как во время сентябрьской революции 1868 года оригинал подготовленной поэтом книги погиб. Тогда же были собраны воедино его прозаические "Легенды".Продолжая традиции романтического искусства, Беккер, однако, уже лишен революционной активности, свойственной ранним испанским романтикам. Мироощущение писателя глубоко трагично, а его романтическое бунтарство находит выражение преимущественно в самоизоляции от неприемлемой действительности и в погружении в мир интимных чувств, прежде всего любви.Любовь, в сущности говоря, — центральный персонаж и стихотворений Беккера, и его прозаических "Легенд". Если в стихах поэт отгораживается от реальности, погружаясь в субъективные переживания, то в "Легендах" это осуществляется перенесением действия в далекое, главным образом средневековое, прошлое. В испанском романтизме жанр легенды получил распространение до Беккера. Но, как писал испанский исследователь Анхель дель Рио, в прежних романтических преданиях "господствовал, наряду с описательным элементом, дух приключений, интриги; это искусство новеллистическое. В легенде Беккера, напротив, царит таинственное, сверхъестественное и магическое; это искусство лирическое". Содержание этих легенд разно-образно, оно нередко заимствовано писателем из народных сказок, но почти всегда в основе трагического конфликта, определяющего развитие их сюжета, лежит тяга к недостижимому, невозможному, ускользающему. Легенда "Зеленые глаза" впервые переведена Ек. Бекетовой и опубликована в 1895 году; в заново отредактированном виде она вошла в сборник: Г. А. Беккер. Избранное. М., 1986. Там же впервые напечатан перевод легенды "Лунный луч".З. Плавскин
Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, осматривая знаменитое Фитерское аббатство и разбирая нѣкоторыя книги въ его заброшенной библіотекѣ, я нашелъ въ одномъ изъ ея закоулковъ двѣ-три довольно старыя нотныя тетради, покрытыя пылью и уже немного обглоданныя крысами.
Это было Miserere.
Я не учился музыкѣ; но я такъ люблю ее, что, даже ничего не понимая, беру иногда партитуру какой нибудь оперы и провожу свободные часы, перелистывая ея страницы, разсматривая группы болѣе или менѣе скученныхъ нотъ, линіи, полукруги, треугольники и тѣ знаки, похожіе на запятыя, что обыкновенно называются ключами — и все это ровно ничего не понимая, безъ малѣйшей выгоды для себя.
По своей всегдашней привычкѣ я просмотрѣлъ тетради и прежде всего обратилъ вниманіе на то, что, хотя на послѣдней страницѣ и стояло латинское слово finis, столь обыкновенное во всѣхъ музыкальныхъ произведеніяхъ, — но на дѣлѣ Miserere не было окончено, такъ какъ музыка доходила только до десятаго стиха.
Безъ сомнѣнія, это первое, на что я обратилъ вниманіе; но едва я немного пристальнѣе вглядѣлся въ нотные листы, меня поразило еще болѣе, что вмѣсто обыкновенныхъ италіанскихъ словъ: maestoso, allegro, ritardando, piu vivo, à piacere, ynoтребляемыхъ вездѣ,- тутъ были строчки, мелко исписанныя, по нѣмецки, и изъ нихъ многія предписывали вещи необыкновенно трудныя для исполненія, какъ напримѣръ: трескъ… трещатъ кости, и должно казаться, что вопли исходятъ какъ-бы изнутри ихъ…..; или еще: струна звенитъ, но не пронзительно, металлъ гремитъ, не заглушая; такъ что звучитъ все, но ничто не сливается, и все — это человѣчество, рыдающее и стенящее, — и наконецъ, несомнѣнно самая оригинальная изъ всѣхъ, внизу послѣдняго стиха, гласила слѣдующее: звуки — кости, облеченныя плотью, неизсякаемый свѣтъ, небеса и ихъ гармонія… сила! сила и нѣжность.
— Не знаете ли вы, что это такое? спросилъ я у сопровождавшаго меня старичка, когда мнѣ удалось наполовину перевести эти строки, точно написанныя сумасшедшимъ.
Тогда старикъ разсказалъ мнѣ легенду, которую я сейчасъ вамъ сообщу.
Много лѣтъ тому назадъ въ темную и дождливую ночь къ воротамъ Фитерскаго аббатства явился странникъ и подросилъ огня, чтобы высушитъ свое платье, кусокъ хлѣба, чтобы утолить свой голодъ, и какого нибудь убѣжища, чтобы онъ могъ дождаться утра, чтобы продолжать свой путь при свѣтѣ дня.
Монахъ, къ которому онъ обратился съ этой просьбой, предложилъ ему свой скромный ужинъ, свою убогую постель и свой пылающій очагъ, и когда путникъ отдохнулъ немного, началъ разспрашивать его о цѣли его странствія и о томъ, куда онъ направляется.
— Я музыкантъ, — отвѣчалъ странникъ; — я родился очень далеко отсюда, и когда-то пользовался въ моемъ отечествѣ большой славой. Въ молодости я употреблялъ свое искусство, какъ сильное орудіе соблазна, и съ помощью его разжигалъ страсти, которыя увлекли меня къ преступленію. Въ старости я хочу употребить на добро тѣ способности, которыя обращались на зло, и искупить свою вину тѣмъ самымъ, за что могу быть осужденъ.
Такъ какъ загадочныя слова незнакомца показались послушнику недостаточно ясными. а любопытство начинало въ немъ пробуждаться, то подстрекаемый имъ, онъ продолжалъ свои разспросы, и его собесѣдникъ продолжалъ такъ:
— Въ глубинѣ моей души я оплакивалъ преступленіе, которое совершилъ; но, моля Бога о помилованіи, я не находилъ достаточно сильныхъ словъ для выраженія моего раскаянія; какъ вдругъ однажды мнѣ на глаза случайно попалась священная книга. Я открылъ эту книгу и на одной изъ ея страницъ нашелъ великій вопль истиннаго раскаянія, — псаломъ Давида, который начинается словами Miserere mei, Domine! [1] Съ той минуты, какъ я прочелъ эти строфы, единственнымъ моимъ помышленіемъ сдѣлалось отыскать такую веіиколѣпную, такую возвышенную музыкальную форму, которая могла бы достойно выразить величественный гимнъ скорби Царя-пророка. Я не нашелъ ея; но если мнѣ удастся выразить то, что я чувствую въ своемъ сердцѣ, то, что смутно звучитъ въ моемъ мозгу, — я убѣжденъ, что сочиню такое дивное Miserere, какого еще не слыхивали смертные, столь потрясающее и раздирательное, что при первыхъ его звукахъ сами архангелы въ слезахъ возопятъ вмѣстѣ со мною ко Господу: «умилосердись!» И Господь умилосердится надъ своимъ бѣднымъ созданіемъ.
Тутъ странникъ замолчалъ на минуту, вздохнулъ и сталъ продолжать прерванную нить своего повѣствованія.
Послушникъ, нѣсколько человѣкъ, принадлежащихъ къ аббатству, и два-три пастуха монастырской фермы, собравшихся вокругъ очага, слушали его въ глубокомъ молчаніи.
— Съ тѣхъ поръ, — продолжалъ онъ, — я исходилъ всю Германію, всю Италію и большую часть этой страны, классически извѣстной религіозной музыкой, и все еще не слыхалъ ни одного Misererе, которымъ-бы могъ вдохновиться, рѣшительно ни одного, а слышалъ ихъ столько, что могу сказать — слышалъ всѣ.
— Всѣ? — сказалъ тогда одинъ изъ пастуховъ, прерывая его. — А вы уже слышали горное Miserere?
