Олег улыбнулся углом рта, осторожно подстраивая первую струну. Шанс, говорите? Что ж, быть посему. Чем бы вас угостить для начала? Помянутый «Марш одинокого психа» вам сыграть, что ли? Нет уж, на фиг, решил он, начиная наигрывать блюз в духе Клэптона, сочиненный старым приятелем. Надо ж, мельком удивился он, я-то думал, что напрочь его забыл — ведь со школы эту вещь, считай, не слышал…
Прожектор не слепил, но светил очень, очень ярко, так что видеть тех, кто сидит в зале, Олег не мог просто физически. Не мог — и тем не менее видел, даже узнавал кого-то. Они сидели вперемешку — живые с теми, кого уже нет. Хмурился Патрик. Невозмутимо поглядывал на сцену Фармер. Беспокойно ерзал в своем кресле брат Амос. Благосклонно кивал в такт майор Эванс. Александр улыбался чуть иронически. Все они были здесь: и Кубик с Рубиком, и убитая в баре курьерша Анна, и сучий потрох Леваллуа, и Дженкинс, и бедолага Худолей, так не вовремя подвернувшийся под руку, и Ляхов, о чем-то шепчущийся с сухопарым пожилым дядькой (Крамнером?), и беловолосый гигант-«викинг», и Волк где-то в задних рядах, и тот «страж», что пустил себе пулю в лоб в аппаратной ПВ-портала. Были здесь Руди, Марк, Колдун и остальные «договорщики» во главе с Бабулей — история (во плоти?). И была Лия со своим «бродячим цирком» — сослагательное наклонение истории, маленький анклав, отныне сражающийся на своей стороне… Правда, как Олег ни вглядывался, никого из своей команды он в зале разглядеть не смог. И не было Кэт. Кэт была в Вундерланде. Кэт была —
Струны больно врезались в пальцы, отвыкшие от инструмента, от жара перегретых софитов на лбу выступил пот. Не то я играю, подумал Олег. Ливером чую, нельзя, нельзя сейчас идти по готовому, сочиненному кем-то другим… Надо играть о своем — и не о том, каково себя чувствует некий Панин Олег (да кому оно интересно?!), а… а обо всей этой истории, обо всей этой путанице лжи, нагромождении интриг, хитросплетениях обманов и самообманов, о громадных туманных фигурах и женщине, скорчившейся на залитой кровью площадке винтовой лестнице, о парне с проломленным затылком, сломанной куклой лежащем пролетом ниже, возникающих ниоткуда городах-воспоминаниях, о подожженных движением пальца бронеходах… Обо всем, что тебе вообще в данный момент известно. Ты должен сейчас вложить все это в музыку, отдать — туда, в черноту зала, тем, кто на тебя смотрит и тебя слушает. Отдать так, что тебя поняли. Можешь, не можешь — это уже вопрос десятый. Играй, бывший «снайпер»! Импровизируй, чтоб тебя…
Поначалу пошло не очень — пальцы не поспевали за взятым ритмом, путались в головоломном соло, не умея донести смысловые оттенки, и не удавалось проследить развитие темы больше чем на восемь тактов вперед, да еще и отторжение, неприятие части зала — того же Леваллуа или брата Амоса — давило почти физически, отдавалось ноющей болью в висках. Но Олег только сжал зубы до хруста, сливаясь с гитарой в единое целое, сбивая до костей пальцы, проламываясь сквозь смысловые барьеры — и в какой-то момент ощутил, что его понимают.
Жадная тишина затихшего зала ловила слетающие с пальцев звуки — и подхлестывала, заставляла держаться в ритме, не давала расслабиться или сбиться, но при этом словно душу вытягивала. Все правильно, подумал Олег. Если хочешь достучаться — никуда не денешься, отдавай себя всего, до донышка, без остатка, до смертного края, до полной тишины и пустоты. А выживу ли я после этого?.. Что-то непохоже… Но, как ни странно, эта мысль его ничуть не взволновала — так, мелькнула как нечто само собой разумеющееся. Что ж, усмехнулся он про себя, наверно, чего-то такого я и ждал.
Но ждал или нет, а силы утекали, как из дырявого ведра — и в какой-то момент Олег с ужасом отчетливо понял, что до конца его попросту не хватит, что он элементарно подохнет раньше, чем успеет сказать все, что хотел. Пусть, холодно подумал он. Раз уж я здесь — буду играть, пока меня еще хватит, пока движутся пальцы, а там будь что будет. Интересно, увижу ли я Вундерланд — или так и осяду фотографией в пыльном альбоме?..
Сознание уплывало — как-то урывками, он словно на секунду-другую проваливался в никуда, в какую-то бесцветную муть, а снова всплывая в реальность, обнаруживал, что продолжает играть, и струны жгли левую руку так, словно раскалились докрасна. Он прекрасно понимал, что рано или поздно — скорее рано — вынырнуть уже не удастся, но спешить было нельзя, следовало во что бы то ни стало держать ритм, иначе все пойдет насмарку. Вот только провалы становились все чаще и тянулись все дольше. Ничего… — думал он, в очередной раз приходя в себя. Сколько успею… Дальше сами… Не идиоты… Поймете… Еще проигрыш…
