— Сейчас, — спокойно, даже отрешенно ответил Олег, не открывая глаз. Он шевельнул пальцами — и словно ощутил ладонью ласку грифа, и почувствовал пальцами режущий холодок струн. Теперь весь окружающий мир звучал для него огромным оркестром, и найти в этом водопаде звуков диссонанс вражеских «ифритов» для него не составляло труда. И ничуть это не походило на бой у Святилища: никакого опьянения яростью, никакого самозабвения в горячке сражения — наоборот, он ощущал только холод собранности, только возможность удержаться в ритме мира и сыграть в такт… Взяв первый аккорд, он увидел картинку со стороны, как схему — и улыбнулся.
Кажется, катер ощутимо тряхнуло — он едва обратил на это внимание. Он был занят музыкой. Ля-минор! — и передовой из атакующих «ифритов» распустился огненным шарообразным цветком, красивым и страшным. Ре! — и следующие два катера из того же звена резко пошли на сближение, столкнулись на полном ходу, врезались в песок клубком искореженного металла. Струны все больнее резали пальцы, и он, закусив губу, постарался выдать соло — главное было не сбиться, не выпасть из ритма, попасть по струнам, угадать так, чтобы то, что играешь ты, звучало в унисон с тем, как звучит мир вокруг. Удалось — и сорвавшиеся с пальцев звуки буквально расшвыряли следующее звено по барханам. Там, на оставшихся катерах, кто-то пытался противодействовать ему, Олег
Наконец удалось и это, но что стало с катером, Олег уже не видел — голова раскалывалась от напряжения, пальцы горели, как в огне, и он почти с облегчением позволил течению вновь подхватить себя и неспешно нести вдоль незнакомых берегов — неважно куда. Кажется, вокруг стоял галдеж и гомон, но звуки доносились к нему, как сквозь вату, да и вообще ему было все равно. Откинув голову на спинку сиденья, он окончательно погрузился в туман. Сознание работало как-то уж вовсе автономно, само по себе — он продолжал восстанавливать историю по сбивчивому и путаному рассказу Джейн, что, с учетом ее стиля изложения, также было делом нелегким.
…Как оно всегда и бывает, беда пришла откуда не ждали. Впрочем, значение происшедших событий поначалу никто в должной мере не оценил — и уж тем более не воспринял как достаточно грозное предзнаменование. Началось все со штуки, конечно, досадной, но вполне рядовой.
Карлу Яновскому, заместителю Гринсберга по науке, пришло очередное послание от жены с Большой земли — и основной его смысл примерно укладывался в слова «или я, или Фронтир» — с угрозами развода и вообще с привкусом истерики. Причем случались эти истерики достаточно регулярно — ну, вот такая манера была у дамочки о себе напоминать… К подобным громким заявлениям с ее стороны уже давно никто всерьез не относился — за исключением самого Яновского. Всем на Фронтире было известно, что жену свою он обожает и мало что не боготворит, но вбитые в организацию проекта пять лет кровавой пахоты — а Яновский тоже был из первопоселенцев — так просто на помойку не выкинешь, и к Фронтиру Карл, подобно всем остальным, относился как к любимому детищу. На подобные заявления мадам Яновской он каждый раз реагировал всерьез — и крайне болезненно. «Зря, молодой человек», — увещевал Гринсберг, и сам далеко не старик. «Ну что ты ведешься, как маленький? Бабы, они все такие», — говорил молодой и еще не женатый Марк. Прочие воспринимали это по-разному: кто сочувствовал, а кто и откровенно хихикал… Но на сей раз Яновский психанул всерьез.
«Галошу» водить он умел, и даже неплохо — вот только кто мог предсказать, что он, полуослепший от злости, с разгону влетит на ней в самую середку открывшегося, как по заказу, «миража»? Само по себе оно, конечно, не критично — вылазки в «миражи» проделывались всякий раз, как предоставлялась такая возможность, — но осторожно, краешком, не теряя из виду тех, кто страхует тебя. А Яновский вломился в «мираж» на полном ходу — и в нем затерялся.
Марк предлагал пойти по следу и рвался лично возглавить группу поиска. Он уже почти уговорил Гринсберга на эту авантюру, когда Карл вернулся. Был он весел, приветлив и спокоен, безо всяких следов мировой скорби, но при этом как-то странно сосредоточен, на все вопросы, где он был и как вернулся — улыбался и отмалчивался. И сразу с головой ушел в работу.
