— Андрей! — закричал я в ужасе. — Ребята, надо его щипать! И бить по щекам!
— Идите все к черту! — сказал Синицын и заревел.
Мы перестали стучать. Только изредка кто-нибудь подходил к двери и без всякой надежды ударял по стеклу.
Потом Серёга, заглянув в зал, крикнул:
— Ребята, смотрите, Геннадий дерется!
Гуреев и Костя бросились к двери. Все-таки это были железные люди. Я тоже решил, что лучше подойти к стеклу, чем уподобиться Синицыну.
Геннадий Николаевич и Званцев осторожно двигались по рингу, пробуя один другого перчатками. Выбрав момент, Званцев скользнул вперед и немножко вбок, словно собираясь зайти за спину нашему классному. Но Геннадий Николаевич легким движением остановил его.
— Сейчас он ему покажет, этому Званцеву! — радостно закричал я.
— Погоди, — оборвал меня Серёга.
Званцев неожиданно быстро проскользнул под рукой Козлова и, не разгибаясь, коротко, без замаха ткнул его в живот.
Геннадий Николаевич, по-моему, разозлился. Он легко отодвинулся назад и хотел с силой стукнуть противника в голову. Но Званцев успел отклониться, и удар пришелся в пустоту. Потом перчатка Званцева на мгновение уперлась в подбородок Геннадия Николаевича и, словно мячик, отскочила назад. Наш классный руководитель, подломив ноги, ничком упал на помост.
— Нокаут! — удивленно закричал Гуреев.
— Вот вам и Званцев! — послышался сзади голос Синицына.
Мы даже и не заметили, как Андрей подошел.
— Что Званцев! — мрачно ответил я. — Геннадий Николаевич просто поскользнулся.
— Какое там поскользнулся! — угрюмо сказал Серёга.
Я понял, что он очень расстроен поражением нашего классного.
Все мы, за исключением разве Андрея, были так разочарованы, так сердились на Козлова, что самое лучшее для него было бы теперь перейти руководителем в другой класс. Ну хотя бы в восьмой «а». Нам избитые чемпионы не нужны.
Через минуту наш классный встал. Ему помогли натянуть тренировочный костюм и сверху накинули халат. Геннадий Николаевич медленно и как-то неуверенно пошел в нашу сторону. Сначала рядом с ним шли какие-то люди, обнимая его по очереди и что-то ему говоря. Постепенно, один за другим, они отходили, словно давая Геннадию Николаевичу побыть одному.
— Сейчас он нас услышит, — сказал Синицын. — Геннадий Николаевич! — завопил он на весь двор.
Мы в несколько кулаков забарабанили по стеклу. Геннадий Николаевич остановился и с удивлением взглянул на дверь. Мы забарабанили еще сильнее. Синицын, приплясывая, кричал:
— Геннадий Николаевич! Геннадий Николаевич! Это мы!
Наш классный решительно направился к балкону. Мы увидели, что внутренняя дверь отворяется, и еще раз изо всей силы бабахнули по стеклу. Оно жалобно звякнуло и разлетелось на куски. Мы с Геннадием Николаевичем уставились друг на друга.
На следующий день Серёга зашел за мной, и мы вместе пошли в школу. Как только мы очутились на лестнице, я спросил:
— Деньги достал?
За разбитое стекло мы должны были сто рублей. Геннадий Николаевич, который после проигрыша был очень расстроенный и злой, заплатил за нас и сердито сказал:
— Учтите, каждый из вас должен мне по двадцать рублей.
Он говорил с нами таким тоном, будто мы виноваты, что его нокаутировали. Не так уж много тренировок он из-за нас пропустил, в конце концов!
Тогда я даже обрадовался, что все кончилось так мирно. Но уже ночью я забеспокоился: где же достать деньги?
— Чепуха, — беззаботно сказал Серёга. — Думать еще об этом!
— Ты вообще-то отдавать собираешься?
— Заработаю и отдам. Законно.
— Где ж ты заработаешь?
— Я в Москве всегда заработаю. Штепсель поставлю, табуретку починю, чемодан поднесу.
Я почувствовал к Сергею самое настоящее уважение.
— Сережа, а где мне заработать деньги? — искательно спросил я.
— Зачем тебе? У мамаши возьми.
— Нет! — сказал я категорически. — Хочу сам. Только я ничего не умею делать.
— Ладно, — сказал Серёга. — Что-нибудь придумаем. Не боись.
Все в классе уже знали, что Званцев вчера нокаутировал Геннадия Николаевича.
Когда мы вошли, ребята осаждали Гуреева и Синицына, требуя, чтобы они рассказали все подробности. Синицын устроился на месте Борисова, рядом с Гуреевым. И они в два голоса рассказывали, что наш классный умеет только зазнаваться и что Званцев разделал его под орех.
Услышав это, Костя Борисов, пересевший на парту к Мишке Сперанскому, закричал через весь класс:
— Не ври, Синица! Он случайно открыл челюсть, а твой Званцев его и тюкнул.
Серёга подошел к своей парте и сказал Борисову:
— Ну-ка, Кобра! С моего места, как с соленого теста!
— Извини, пожалуйста, Иванов, — ледяным тоном сказал Мишка. — Мы с Костей решили сесть вместе. Он уступил свое место Синицыну, а ты, если хочешь, можешь устроиться рядом со своим другом Верезиным.
— Ты что, — спросил Серёга, — опупел?
— Ты ошибаешься, Гуреев, — не обращая на него внимания, оказал Сперанский. — Геннадий Николаевич никогда не зазнается. Конечно, он не слабее вашего Званцева.
Серёга стоял, исподлобья глядя на Мишку. Потом он полез в карман и, достав два обломка расчески, положил их перед Мишкой.
— Она немного сломалась, — сказал он мрачно. — Извини, я после склею.