Оказалось, что в секции сегодня вовсе не тренировка, а отборочные соревнования. Такие соревнования — Званцев назвал их странным словом «прикидка» — устроили для того, чтобы отобрать в сборную команду общества самых лучших боксеров.
Мы, затаив дыхание, переглянулись. Значит, Геннадий Николаевич сегодня дерется!
Это была редкая удача. Мы уже не раз просили его взять нас на какой-нибудь бой. Но классный все отвечал: «Потом». По-моему, он просто не хотел, чтобы мы видели, как он ставит и сам получает синяки. Конечно, кто кого сегодня изобьет, неизвестно. Это мы еще посмотрим! Геннадий Николаевич — чемпион. Потом он вообще знаменитее. О нем я читал пять статей, а про Званцева только две.
Во всяком случае, ребята в классе завтра умрут от зависти.
Секция бокса помещалась на третьем этаже. Мы поднимались по широкой, покрытой ковром лестнице. Со Званцевым — он шел на несколько ступенек впереди — все здоровались. Некоторых он знакомил с девушкой, трогая ее за подбородок и говоря:
— Хороша? Во какую разыскал!
Девушка старательно смеялась. Мне почему-то казалось, что ей хочется заплакать.
Сашка Гуреев толкнул меня в бок и зачарованно спросил:
— Гарька, а Званцев был в Париже? Или в Лондоне?
— Конечно, — сказал я.
Борисов вздохнул и неожиданно сказал:
— Я в трусах пришел. Мать шипела, но я ни в какую! Вдруг тренироваться дадут? Я больше никогда в жизни кальсоны не надену.
— Герой! — сказал Гуреев. — Я вообще ни разу в жизни их не надевал.
Синицын сказал, что он тоже ни разу в жизни не надевал. Все ребята стали говорить, что они круглый год ходят в трусах. Я тоже сказал, что хожу в трусах, хотя это было неправда. Но я ничем не рисковал: не заставят же они меня на лестнице задирать штанину!
— Мой отец будет писать портрет Званцева, — вдруг сказал Синицын, когда мы свернули в коридор (Синицын гордился и часто хвастался тем, что его отец — художник).
— Подумаешь! — сказал я. И окликнул Званцева. Он лениво оглянулся. — Вам понравилось, как мы тогда патрулировали? — спросил я.
Званцев рассмеялся, взъерошил мне волосы и одной рукой взял меня за плечи.
Я надулся от гордости и посмотрел на ребят. Они уставились на меня так завистливо, что мне их даже стало жалко.
— Между прочим, отец этого парня — художник, — сказал я Званцеву. — Он хочет вас писать.
— Что ты за меня говоришь! — возмутился Андрей. — Что я, сам не могу!..
Он стал торопливо рассказывать о том, какой его отец хороший художник. Вот она, людская благодарность! Андрей так растрещался, что не давал мне сказать ни слова. Выбрав момент, я перебил Андрея:
— Вам понравилось, как мои ребята троллейбус остановили?
Званцев поморщился.
— Цыц, золотая рота! — прикрикнул он.
Я обиделся. Со мной-то он мог бы разговаривать иначе. Я упрямо буркнул себе под нос:
— Патрули приносят пользу обществу.
Званцев насмешливо посмотрел на меня.
— Как, как? — переспросил он. — Обществу? Узнаю Генкино воспитание. Цирк! Теперь еще дай честное комсомольское. Валяй, валяй, доставь удовольствие!
Я растерянно оглянулся на ребят. Но и они тоже притихли. Тогда я сказал неуверенно:
— Зачем вы нас дразните?
— Дай честное комсомольское, — приставал ко мне Званцев. — Дай! Что тебе, жалко?
За моей спиной злорадно засмеялся Синицын. Я исподлобья смотрел на Званцева и чувствовал, что краснею. Мне захотелось домой.
— Дай честное комсомольское, а то я вас всех выгоню! — весело сказал Званцев.
— По пустякам честное комсомольское не дают, — пробормотал я.
— Смотри-ка! — рассмеялся Званцев. — Устав выполняешь? Как там: не пить, не курить, в бога не верить?
Я не ответил.
— Чего молчишь? К женщинам по-товарищески относиться?
— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — попросил я. И невольно попятился.
— Правда, оставь ты его, — нетерпеливо сказала девушка. — Пойдем, Гриша. Он сейчас заплачет. Рано с ними о женщинах говорить.
— Какое там рано! — отозвался Званцев и дружелюбно щелкнул меня по лбу. — Он вашего брата лучше, чем математику, изучил. Мы с ним знаем, как с девицами обращаться. По-товарищески. Прямо в кабачок — да водочки, водочки! Верно, хозяин?
Я вдруг представил себе, как Званцев пригласит Аню в ресторан и будет наливать ей водочки, водочки…
— Как вам не стыдно! — проговорил я, задыхаясь.
Званцев расхохотался.
— Крошка, — сказал он, — показать тебе фокус?
Он обернулся к девушке и неожиданно позвал:
— Цып-цып-цып… Хозяин района, как по-твоему, подойдет?
Я снова попятился, натолкнулся на Сашку Гуреева и крикнул девушке, которая стояла в нерешительности:
— Не ходите! Не надо!
Девушка жалко взглянула на меня, потом на Званцева.
— Ну! — уже грозно сказал ей Званцев.
Девушка неуверенно пошла к нему. Она шла, потупившись, как бы нехотя, но все-таки шла…
— Вот так, — усмехнулся Званцев, беря ее за подбородок.
Как бы хорошо я ни относился к девушкам, в том числе и к Ане, отныне я никогда не смогу забыть, что кто-то может позвать их: «Цып-цып-цып…»
— Гадость, гадость! — закричал я и неожиданно для себя громко всхлипнул.
На секунду все неловко замолчали. Отвернувшись и жалко всхлипывая, я пытался освободиться от рук Кости Борисова, который зачем-то меня обнял.