Мисс Черити полностью

Тут герр Шмаль, вращая выпученными глазами, без всякого стеснения разразился немецкими ругательствами. Энн фыркнула от смеха, и я в конце концов тоже начала громко смеяться, хотя и отождествляла себя с незадачливым подмастерьем волшебника. К счастью, вскоре чародей вернулся домой и, насмехаясь над учеником, предотвратил надвигающуюся катастрофу.

Мы с мадемуазель взглянули друг на друга, очарованные как рассказом, так и рассказчиком. Мой урок окончился; герр Шмаль неловко поклонился мадемуазель, спрашивая разрешения посмотреть акварели. Филип тоже рисовал. Его груши смахивали на яблоки, виноград – на агаты, а айва – неизвестно на что. А кузина налила на бумагу столько воды, что ее корзинка с фруктами плавала в центре листа. По дороге домой мы с мадемуазель увлеченно беседовали.

К концу следующего урока я поняла, что герр Шмаль вовсе не так стар – не старше сорока, хотя седина как будто прибавляла ему лет. Если присмотреться, черты и цвет лица у него были как у молодого человека. Возможно, кто-то счел бы его уродливым: глаза навыкате, тонкие губы, довольно мясистый нос, – а кто-то смешным: он нелепо гримасничал, пытаясь объясниться. Но все эти мелочи не имели значения, ведь с ним было интересно! Поэтому во время наших занятий мадемуазель часто отвлекалась. Так, когда герр Шмаль в лицах изображал нам, как австрийский деспот вынуждал Вильгельма Телля стрелять из лука в яблоко, которое стояло на голове его собственного сына, мадемуазель, забыв про все, отпила из стакана, в котором мы полоскали кисточки. Стоит отметить, что в тот день герр Шмаль превзошел самого себя, перевоплощаясь в несчастное дитя.

Вильгельм Телль, у которого было два сына, сумел спасти обоих. Вскоре – bald, скоро – я узнала от Филипа, что у его наставника раньше тоже было двое сыновей; они погибли вместе с матерью в кораблекрушении. История жизни герра Шмаля казалась мне ужаснее все трагедий Шекспира и Гете, вместе взятых. Денег на жизнь ему хватало, и у него не было нужды зарабатывать уроками. Он преподавал просто потому, что любил находиться среди детей. Шмаль сам никогда не смеялся, зато часто – oft, часто – смешил нас. Иногда – zuweilen, иногда – в разгар нашего бурного веселья его взгляд, лишенный всякого выражения, будто обращался внутрь.

Той зимой я с каждым днем все лучше понимала немецкий и все хуже – мадемуазель. Например, когда я читала по памяти Шекспира, а Кук вдруг начинал крякать, она хватала его под мышку и зажимала клюв большим и указательным пальцами. А потом декламировала вместе со мной: «Когда твое чело избороздят глубокими следами сорок зим…»

Как только герр Шмаль объявил, что ему нравятся натюрморты, мадемуазель перестала рисовать вообще что-либо, кроме кувшинов и луковиц. В конце концов я обнаружила среди рисунков листок бумаги, на котором ее рукой было выведено: «Ульрих, Ульрих, Ульрих…» Нужно ли уточнять, что герра Шмаля звали Ульрих? До этого мысль о том, что в него можно влюбиться, не приходила мне в голову.

Вскоре мама решила покончить с взаимовыгодным обменом уроками (немецкого и акварели). Поводом послужили зима и мое слабое здоровье. На самом же деле она опасалась, что я пойду по стопам Лидии.