Кузен Филип сидел в промокшей одежде и сушился перед камином, закинув ноги в сапогах на подставку для дров. Он указал на место рядом с собой. Привычно повинуясь кузену, я присела на низкую скамейку. Немного помедлив, он наклонился ко мне.
ФИЛИП
Мне жаль, что так вышло с герром Шмалем. Он меня многому научил.
Я рада была это услышать и уже собиралась его поблагодарить, но он продолжил.
ФИЛИП
Но я сержусь на ту девицу, вашу гувернантку. Это она во всем виновата.
Филип выглядел таким уверенным в собственной правоте, что я не придумала, как ему возразить.
Когда снова выглянуло солнце и подали сигнал к отъезду, я заметила, что мама поглядывает на меня весьма сурово. Она сухо приказала держаться с нею рядом. На мамином лбу горели огненные буквы: «В рамках приличия!» Смысл этого огненного повеления дошел до меня только на следующее утро, когда Табита принесла мои вещи и сложила их на банкетку у кровати.
ТАБИТА
Ну вы и наделали шуму вчера на пикнике, мисс Черити! Все только и судачат про то, как вы беззастенчиво флиртовали с мистером Бертрамом.
Я
???
Если цветы и грибы, осененные светом моих знаний, немедленно раскрывали свою сущность и свои имена, то люди и их отношения были по-прежнему погружены для меня во мрак. Я флиртовала со своим кузеном?
С Филипом я не встретилась ни на следующий день, ни позже: он простудился под дождем, и ему прописали постельный режим до конца каникул. Я вернулась в Лондон, так с ним и не увидевшись.
Иногда я вспоминала, что он сказал во время игры: «Что мне нравится в женщине? Само собой, красота, и чтобы женщина разделяла мои интересы».
Не знаю почему, но эта фраза меня огорчила.
За время моего отсутствия письма от Бланш не приходили.
Музей теперь был для меня под запретом, и четвертый этаж превратился в мое единственное убежище. Я снова учила наизусть Шекспира («Отелло»), рассматривала цветы под микроскопом, рисовала вид на сад из окна детской и обучала Питера новым трюкам. Питера я рисовала каждый день. В моих набросках он то раскуривал трубку, как настоящий джентльмен, то тащил за собой санки с детьми, ведь я осчастливила его семьей: дочкой Милли и двумя сыночками (Эрнестом и Панкрасом).
Когда я впервые рассказала Табите о детях Питера, казалось, она поняла, что это понарошку. Но на следующий день она уточнила, не Эрнест ли погрыз шнурки ее обуви.
Я
Эрнест не настоящий, Табита.
ТАБИТА
Тогда Панкрас.
При этом было видно, что она действительно сердится. Постепенно Табита начала говорить о детях Питера как о настоящих. Каждый из них отличался особенным характером. Старший Эрнест – дерзкий резонер, умевший за себя постоять, Панкрас крушил все на своем пути, а Милли плакала из-за любой чепухи.
ТАБИТА
Они меня с ума сведут! Вот увидите, однажды я кого-то из них точно прибью!
По словам Табиты, если что-то в доме пропало, значит, «Панкрас стибрил». А однажды я увидела, как она, пристроив у ног корзинку с шитьем, обметывает малюсенькие платьица для Милли.
ТАБИТА
Дети – сплошные хлопоты. Поймете, как свои появятся, мисс Черити.
И вот уже это не дети Питера, а ее собственные. Я опасалась, что мама что-то заподозрит. Она теперь все чаще требовала, чтобы мы с Табитой сопровождали ее в поездках к мисс Дин, миссис Саммерхилл и барышням Гардинер.
ТАБИТА
Хочу сегодня взять деток в гости к мисс Дин. Но Эрнест кашлял всю ночь…
Я
Лучше им остаться дома. Они же могут кого-то заразить.
ТАБИТА
Ну нет, если я их оставлю, мисс Дин расстроится! Она так хотела увидеть, как Милли подросла. Милли – ее любимица. Пожалуй, возьму только ее.
Я
Но вы же знаете детей, Табита. Братья Милли потом обзавидуются и раскапризничаются, когда вы вернетесь.
ТАБИТА
Ох, я точно кого-то из них прибью.
В один прекрасный день она вручила мне письмо, заявив, что оно от мадемуазель. Я изучила конверт. Почтовой марки не было, а почерк отличался от почерка Бланш. Открыв письмо, я прочла:
