Самой Бернис не спалось. В общем-то, не особо она и пыталась уснуть. И, конечно, будет очень недовольна собой, но лишь грядущим утром. А пока самое время порассматривать потолок, расположенный так близко, что удастся его коснуться, лишь протянув руку вверх.
Сестра отвернулась к стенке и замерла почти сразу, как они сели в поезд. Бернис попыталась прислушаться к дыханию Алесты, чтобы понять, спит сестра или нет… Но дыхание Алесты тоже будто бы замерло. Различить ничего не удалось.
Бернис потянулась к шторке, скрывающей окно. Невесомо отодвинула её в сторону и скользнула взглядом по ночному пейзажу. Оказалось, прямо сейчас они подъезжают к какой-то деревушке, слегка подсвеченной фонарями. Бернис нестерпимо сильно захотелось её поразглядывать. Но в то же время — она совсем не желала помешать отдыху своих спутников. Поэтому Бернис решила покинуть купе — в коридоре окна никто не завешивал.
Она поднялась с полки, и та предательски скрипнула. Оставалось лишь надеяться, что это никого не разбудило…
Бернис сделала пару шагов, сократив расстояние между собой и купейной дверью.
Дверь тоже скрипнула. Причём по сравнению с этим скрипом скрип от полки показался ничтожным. Бернис обернулась, желая проверить, не разбудила ли кого ненароком в этот раз? И взглядом встретилась с глазами сестры. Метаморфозы, наложенные на Алесту Кеем, уже начали рассеиваться. Первым делом к ней вернулись отчего-то именно родные, зелёные глаза.
— Мешаю спать? — спросила Бернис шёпотом.
Алеста помотала головой из стороны в сторону и ответила:
— Просто не спится.
— Мне тоже, — призналась Бернис. Предложила: — Поговорим в коридоре? Чтобы Кею не мешать.
Алеста кивнула и поднялась с полки без какого-либо постороннего звука. Она прошлась до двери так тихо, будто вовсе не касалась пола. Более того, когда сестры оказались в коридоре, Алеста закрыла дверь без единого шороха, что уж о скрипе говорить. И призналась в ответ на недоуменный взгляд Бернис:
— Когда живёшь большой семьей в маленьком доме, приходится быть бесшумной. Я ещё и ухожу обычно тогда, когда все — или почти все — спят. А возвращаюсь по темноте, когда уже засыпают.
Вдоль деревушки поезд ехал медленно и неспешно. Она была почти целиком погружена в непроглядную зимнюю ночь; но всё-таки изредка вдоль путей обнаруживался зажжённый фонарь, и тогда становилось видно, что вся деревня накрыта снежным пледом. Более того, снег идёт прямо сейчас: проносится мимо поезда, врезается в окна, будто пытается его остановить.
Как понять, кто ты есть: поезд, который мчится вперёд несмотря на непогоду, или снег, что пытается остановить этот поезд, прекрасно понимая, что ему не хватит сил?
Отсутствие Кея (и это, в общем-то, логично) развязывало язык. Хотелось узнать о том, чем Бернис могла бы владеть, если бы не вмешался отец.
— Расскажи о семье, — попросила Бернис. — О нашей семье. И о твоей Лавке странностей. Как ты вообще придумала её создать?
И Алеста рассказала. Медленно, осторожно, будто боялась наговорить лишнего. И про Лавку странностей, и про бабушку с дедушкой, и про дядю, его жену и детей, и про… про маму. И даже про животных, которые оказались у Алесты при особом стечении обстоятельств, но вписались в нить её жизни так гармонично, будто специально ради этого и были созданы.
Бернис выслушала её внимательно, задала множество уточняющих вопросов, и, пускай немногословно, но Алеста ответила на все. А потом задала собственный вопрос, лишь один, и тот только в самом конце рассказа. Она спросила:
— Как думаешь, почему он забрал только тебя?
— Может быть, потому что не позволила… мама?
И всё-таки было непривычно называть этим словом ту, с которой Бернис виделась разве что в первые мгновения своей жизни. Особенно после того, как двадцать четыре года называла мамой другую женщину, что воспитывала её и заботилась о ней, не давая ни единого повода усомниться в своей истинности.
— Это произошло независимо от маминых желаний, — заметила Алеста. — Тогда, когда мама приходила в себя после родов.
Бернис на мгновение сжала кулаки, представив себе эту не самую приятную картину. Их мама, которая отчего-то представлялась такой же рыжей и зеленоглазой, юная и совершенно беззащитная; и их отец, влиятельный человек, который сначала вскружил маме голову, а потом решил, что имеет право распоряжаться чужими судьбами, как ему самому вздумается.
Может, не так уж он неправ, этот Орден, что пытается вывести отца на чистую воду? Просто, пожалуй, ошибка Ордена состоит в том, что он борется с Вистаном Меллиганом слепо, не зная наверняка, куда следует бить.
А если узнает? И всерьез ополчится против отца?
Должна ли будет Бернис следовать объективности — то есть со всей строгостью отнестись к проступкам отца и занять сторону справедливости? Или единственный путь, которому она должна следовать, как дочь — стоять подле отца и бороться за него, даже если противником будет весь мир?