Многообещающее приключение, даже здесь, в доме преподобного Кордера! Ханна была благодарна фортуне, которая, сделав ее прислугой, не забыла одарить способностью находить свободу и счастье в себе самой. А ведь мисс Моул могла быть кроткой, послушной и скучной как внешне, так и внутренне, или вечно недовольной и грубой! Ей повезло, думала она, стоя на коленях лицом к коттеджу, который между тем, возможно, превращался в руины, и спиной к узкой комнатке, в которой уместилось прочее ее имущество: чудесно, что главным ее достоянием является сила воображения, позволяющая видеть в городских огнях бивачные костры, а в себе – искательницу приключений. Ханна сомневалась, что сказала правду, жалуясь Рут на одиночество. Да, временами она чувствовала себя одинокой и усталой, иногда ее бросало в дрожь при мысли о бедной неприкаянной старости, но настроения приходят и уходят, а внутри ее худого тела по-прежнему обретается множество персонажей, всегда готовых составить компанию хозяйке. Да и богатый старый джентльмен все ближе!
Мысль о нем напомнила о мистере Самсоне, который предложил Рут взять котенка, но утаил эту информацию от Роберта Кордера. Похоже, у соседа вошло в привычку говорить с людьми поверх изгороди; ладно, дам ему еще один шанс, решила Ханна и, занятая своими фантазиями, быстро разделась. Возможно, он дурной старик, а возможно, богатый чудак, и если он так щедро раздает котят маленьким девочкам, сказала она себе в той вульгарной манере, которая всегда заставляла Лилию морщиться, то, возможно, с той же щедростью раздает деньги девочкам постарше.
– Даю честное слово, – произнесла она вслух, – что выйду замуж за первого, кто сделает мне предложение, кроме Роберта Кордера! – Она хихикнула, забираясь в постель, а потом еще больше развеселилась, вспомнив, что лежит на матрасе Уилфрида.
Да, прием бесчестный, но он не помешает ей крепко спать. Не первый трюк, который мисс Моул провернула в своей карьере, и не последний. Каждую неделю она брала три пенса из денег на хозяйство, чтобы положить их в блюдо для подаяний по воскресеньям, а еще так и осталась должна миссис Виддоуз ровно полтора пенни – цену катушки шелковых ниток. Но сколько задолжала Ханне сама миссис Виддоуз, если говорить о добром отношении? Да и с чего бы экономке платить за проповедь, если она может послушать преподобного Роберта Кордера бесплатно в любой день недели? Жесткие правила поведения прописаны для тех, кто не узна�ет моральных норм, даже если столкнется с ними нос к носу. Безнравственно заставлять того, кто трудится тяжелее всех в доме, спать на самом жестком матрасе; негоже экономке мистера Кордера позволять пронести мимо блюдо для пожертвований и не вложить свою лепту, но еще хуже ограбить на эту лепту бедняка, пусть и в своем лице. Ее вполне устраивало еженедельное пожертвование в три пенса, и она чувствовала себя в безопасности, потому что, стоит отдать должное Роберту Кордеру, в расходы он не вмешивался и проверять каждый счет не лез, поэтому и сегодняшний упрек хозяина Ханна списала на обычную вспыльчивость, а вот с Этель еще предстояло разбираться по поводу матраса.
Странно, что в мире, где боль представляется неизбежной, кто‐то еще беспокоится о матрасе! Да, боль неизбежна – не для Ханны, конечно, ведь она давно научилась себя защищать, но для всех остальных, или почти для всех: и для юной миссис Риддинг с загадочным выражением лица, и для Этель, обуреваемой подозрениями, и для Рут с ее страхами, и даже для мистера Бленкинсопа с его отчаянным желанием спокойной жизни.
Засыпая, она думала о мистере Бленкинсопе, держащем под мышками мешки золота.
Рут не умела мириться с несовершенством. Она видела его повсюду и находилась в состоянии перманентного бунта. Она замечала несовершенство в себе, отце, Этель, в доме и обстоятельствах жизни. Ничто, по мнению девочки, не было таким, как до́лжно. Потеря матери, впрочем, не подвергалась никакой критике. Это была катастрофа, которую невозможно выразить; Рут не причисляла ее ко множеству мелких, но постоянных мучений и не рассматривала как основную причину своего неудовлетворения. Беда была слишком огромна, не сравнима и не сопоставима ни с чем, она нагрянула извне и в каком‐то смысле так и оставалась снаружи, как холодная черная туча, окружившая тело, которая словно высосала из жизни все, что в ней было нежного, доброго и веселого.
