Опять Йейтс. Машинист на этой ветке – явно не экзистенциалист, а ирландский романтик. Эмер подумала об отце с матерью, подумала о себе, вроде бы не обремененной подобными причудами, от чего нисколько не легче. ГТУ, должно быть, подсело на Йейтса, размышляла она, но это уж всяко лучше, чем Билли блядь Коллинз[141], как ни крути. Принялась задремывать – поразительная штука все-таки, что мы способны спать в таком грохоте, на ходу, когда вокруг столько посторонних.
Через несколько остановок двери открылись и вошел Кон. Опять. Эмер ощутила всем телом волну удовольствия. Кон же так поразился, увидев Эмер, что ему прищемило дверями плечи, и пришлось дернуться вперед, чтобы его не оставили на перроне – или не раздавили. Кон сел рядом с Эмер.
– Эму, – произнес он, – я за вами не таскаюсь.
– Я не жалуюсь.
– Вы что-то припозднились.
– Вас это как-то задевает?
– Наша с вами первая размолвка.
Оба рассмеялись.
– Вы мне не позвонили, – сказал он.
– Наша вторая размолвка. Как-то не получается у нас.
– Почему вы не позвонили?
– Не знаю.
– Не знаете?
– Нет, честно, не знаю. Хотела.
– Ладно. Ладно. Вы хотели, мне этого достаточно.
– Но что-то меня остановило.
Кон кивнул. Казалось, он понимает, о чем она, пусть сама Эмер толком этого не понимала. Ловко.
– Последние несколько недель, – продолжил он, – я ловлю себя на мыслях о вас. Не знаю почему. Сидеть тут с вами – такое
– Пошлятина.
– Да и подумаешь.
Она улыбнулась.
– Я отчетливо понимаю, что вы имеете в виду.
– Правда?
– Типа того.
– Типа вроде как.
– Моя остановка скоро.
– Не уходите.
– Да?
– Ага.
Он взял ее за руку, показывая на карту метро напротив:
– Гляньте-ка, правда же похоже на старую обучающую игрушку – “человек-невидимка” называлась, по-моему? Где можно сквозь прозрачный пластик разглядеть все вены и органы?
– Да, у меня в классе такая есть.
– Вы преподаете медицину?
– В первом классе. Очень похоже, впрочем. Много общих точек. Особенно в смысле прямой кишки. – Эмер пожалела, что они едут не каким-нибудь европейским поездом, когда в любую минуту мог бы появиться сдержанный профессионал с предложением коктейлей. – Вероятно, можно было бы решить, – продолжила она, – что все линии подземки подобны артериям, какие качают кровь под кожей, а мы, пассажиры, – как раз эта кровь, а сердце, наверное, – сознание, намерение, словно какой-нибудь бог, что направляет всех нас, странников, друг к другу или прочь друг от друга.
– Мне тут нравится, потому что дешево. – Кон насмешил Эмер, но вместе с тем дал понять, что ее фантазию усек. – А еще это похоже на линии на ладони, по которым можно читать судьбу. Докуда этот поезд идет? – спросил он, ведя пальцем по воображаемому маршруту на ее ладони.
– До Ямайки.
– Ха! До Ямайки.
– Что смешного?
– Когда я был маленький…
– Вы росли на Манхэттене.
– Откуда вы знаете?
– Понятия не имею.
– Так и было, я рос на Манхэттене и обожал динозавров. Улавливаете, к чему я?
– Нисколько.
– Если ты городской мальчишка и любишь динозавров, куда подашься?
– На Бродвей?
– Нет. Смешно, но нет.
– В Музей естественной истории?
– Конечно, да. А поскольку мама у меня ирландка – прямо из Ирландии…
– У меня отец ирландец.
– Это чья сейчас байка?
– Не знаю.
– Так вот, мама моя, лет пять как убравшаяся из деревеньки под Дублином, живет на углу Одиннадцатой и Авеню А. Для нее подземка всякий раз целое приключение, как для средневекового рыцаря поход – или как подвиги Геракла. Когда мы не укатывались аж до “Стадиона янки”[142], можно было считать это победой.
– Забавно.
– Зато правда. Так вот, однажды в самый разгар зимы обращаемся мы к услугам того, что когда-то называлось БМТ[143], мне тогда было лет десять, и, само собой, совершаем парочку ошибочных пересадок – на Ди, Кью, Ар[144] или какую-то подобную херню.
– Можно вас перебить? – спросила она.
– Опять?
– Ха-ха.
– Само собой.
– В конце этой байки я собираюсь вас поцеловать.
Ничего подобного Эмер в своей жизни не произносила – и даже не помышляла о таком. Дело не в чрезмерной прямоте или наглости – это просто чертовски обаятельно. Вот что ее удивило. И она осознала, что этот мужчина пробудил в ней вот это – ее собственное обаяние. Да, ему хватало своего шарма, какой он применил, выкладывая эту несомненно трогательную и остроумную байку из нью-йоркского детства, но жутко до чертиков ей стало как раз от собственного очарования. Наведение жути на расстоянии – уж не какая-нибудь ли это свежая эйнштейновская штука?
– Вы собираетесь меня поцеловать?
– Да.
– Не сейчас, а в конце истории?
