Старалась не смотреть под ноги и не позволяла поглотить себя страху, какой порождали шорохи вокруг: кто-то прыскал во все стороны, мелькали тени – наверняка крысы. Крысы – самое обыденное объяснение шумам и движениям, другие варианты гораздо гаже и жутче. Здесь было навалом признаков жизни – даже чересчур. Эмер никогда бы не подумала, что мысли об исполинских крысах под ногами способны ее успокаивать, а вот поди ж ты. Ну почти.
Она двигалась по дуге к свету и увидела, что впереди – станция-призрак “Восемнадцатая улица”. Но не успела Эмер вылезти на платформу, как неуклюжее, угловатое движение – словно пробуждались ото сна крупные животные, не крысы, – привлекло ее взгляд, и у Эмер перехватило дух. Она обернулась и увидела фигуру, вроде мужскую или медвежью; та медленно приближалась. Глаза все больше привыкали к темноте тоннеля, и все больше силуэтов Эмер замечала, то были люди, мужчины, женщины, а еще – небольшие палатки. Что-то вроде лагеря. Должно быть, одна из общин бомжей, о которых она читала, они как-то переживают зимы, лета и попытки изгнания из тоннелей. Наверное, лучше дома для забытых призраков среди нас, чем станция-призрак, и не придумать.
Громоздкий мужчина приблизился. И нету больше под рукой аварийного тормоза. Мужчина ярко осветил лицо Эмер, ослепил ее – у него был с собой мобильный телефон с фонариком, ну разумеется, конечно же, у бездомного есть смартфон. Бездомный сгреб Эмер в охапку, легко, как рюкзак, закинул на плечо, зажал ручищей размером со сковородку ей рот, нос и глаза. Сверхъестественно силен оказался и перемещался с невероятной, дерганой прытью хищника из какого-нибудь ужастика. Понес Эмер вглубь тоннеля, прочь от света на путях.
Эмер, стиснутая в его подвижных объятиях, ощущала настоящий, сосредоточенный, заостренный страх; от мужчины несло мочой, дерьмом и прелью давно не мытого
– Прошу вас, не обижайте меня, – проговорила Эмер.
Наконец он поставил ее на землю. Она не понимала, где находится, но разглядела, что вокруг этот вот лагерь, что ли. В заброшенном тоннеле жило двадцать то ли тридцать человек и сколько-то собак… нет, погодите – Эмер попыталась себя успокоить, – то, что казалось собаками… аллигаторы? Беловато-желтые аллигаторы, мифические аллигаторы-альбиносы, штук пять-шесть в самодельном загончике. Она слыхала все эти байки с самого детства – о шумихе 1950-х вокруг детенышей ручных аллигаторов, о том, как люди смывали в унитаз растущих зверей, когда те переставали быть миленькими, и, как гласила легенда, амфибии выжили в канализации.
Вплоть до последних нескольких месяцев Эмер считала все это мифом. Ее ум немедленно принялся вписывать эту возможность в новую картину мира. Все сходится по смыслу: аллигаторы стали альбиносами, они же никогда света дневного не видели – что и славно. Тут она поймала себя на том, что у нее сходится по смыслу там, где полная бессмыслица. Поразительно, как приспосабливается жизнь, во всем этом есть научная логика, трали-вали, – но белые ящеры на вид были ужасны. Мельче и не такие мускулистые, как их собратья из наземных болот, зато жуткие, отвратительные, цвета дохлой рыбы.
Все вокруг освещалось свечами и мобильными телефонами. На стенах росписи, вроде наскальных, эдакий гибрид рисунков из Альтамиры с граффити Кита Хэринга[191]. Многие изображения были грубыми потешными приветами поп-культуре, пантеон-мешанина – много Майкла Джексона, Принса, что-то из “Игр престолов”, Курта Кобейна, – но попадалось и похожее на египетских богов: тела людей с головами этих вот аллигаторов-альбиносов. Будто аллигатор был у этих людей тотемом.
– Я тебя знаю, – произнес ее похититель.
– Вряд ли.
– Меня кличут Големом, – сказал он, накрываясь какой-то темной тряпкой мифического еврейско-франкенштейновского мстителя. – Всю европейскую историю прожили мы. Евреи создали наш народ здесь, в подземке, в конце тридцатых и в сороковых, но мы им, похоже, больше не нужны. Однако мы ждем, ждем. Никогда не знаешь, когда вновь придет твое время.
Эмер попыталась определить его черты почти в полной темноте, при мерцающем свете они расплывались, преображались – вылепленные наполовину, рубленые, впопыхах недоделанные творцом, будто бы и впрямь пробужденные в глине обездоленности и человеческого отчаяния.
– Я тебя знаю, – яростно повторил Голем.
Эмер отступила, с облегчением отстраняясь от настоящего силового поля Големова смрада.
– Ну… вы живете тут, под землей, я езжу подземкой, смотрю в окна, может, вы меня видели в поездах?
– Да, да, точно!
Хорошо, что все так просто.
Голем с машинальной почтительностью отшагнул назад, опустил взгляд и пал на одно колено.
– Ты – Мисс Подземка!
Эмер не понимала, принять ей это преклонение или отвергнуть.
– Нет-нет, это не я, не так. Голосование еще не завершилось.
Когда Голем поднял на нее взгляд, она увидела у него в глазах слезы, они прочерчивали темные дорожки по грязи у него на лице, по глиняным щекам. Он вынул из кармана моток ниток, и какой-то подвес блеснул на свету.
