— Вам не нужно мне объяснять, сколь несчастны все эти люди и как они сбиты с толку. Я сам по рождению южанин и прожил с ними почти что всю жизнь… Знаю всех их отлично. Они невежественны как готтентоты. Не способны понять, что так же бессильны перед мощью правительства, как индейцы-диггеры, обитавшие в Скалистых горах.[8] И они пропадут от безумия и собственной тупости.
— Надеюсь, борьба не затянется, — сказал Колберн, выражая общее мнение северян.
— Не знаю… трудно сказать… не уверен. Надо помнить, они — дикари, дикари же упрямы и безрассудны. Они будут держаться, как флоридские семинолы.[9] Будут героическими ослами. На это их хватит. Они прославят выносливость человека и опозорят его рассудок. В их борьбе будет оттенок величия, но больше — отчаянной глупости.
— Дозвольте узнать, сэр, где вы жили на Юге? — спросил его Колберн.
— Моя родина — Южная Каролина. Но последние двадцать лет мы живем постоянно в Новом Орлеане, не считая, конечно, летнего времени. Круглый год человеку не выдержать в этом городе. Он должен уехать хотя бы ненадолго, чтобы очиститься от малярии, физической и моральной. Это — сущий Содом. Стремление жить там я считал бы признанием в пороке. Что до меня, я был связан работой и держался сколько хватало сил, пока этот дикарский мятеж не погнал меня прочь.
— Боюсь, что ближайшее время вам придется пожить на чужбине, — сказал Колберн, чуть помолчав, и поглядел на незнакомца с сочувствием.
— Увы! — подтвердил тот, и в тоне его послышались ноты раздумья, а быть может, и грусти.
«Он вспоминает сейчас о покинутом доме, о погибшем имуществе, скорбит о клейме изгнанника, о незаслуженных оскорблениях, — подумал пылкий молодой патриот. — Верные сыны родины должны поддержать его дух, протянуть ему руку дружбы».
— Надеюсь, вы задержитесь в Новом Бостоне, сэр, — сказал он. — Я был бы счастлив помочь вам. Если позволите, вот моя визитная карточка.
— Благодарю. Вы очень любезны, — ответил ему незнакомец. Взяв у Колберна карточку, он поклонился с самой сердечной улыбкой, но тут же поднял в удивлении глаза, и застенчивый Колберн зарделся. Имя на карточке будто что-то напомнило незнакомцу, он еще раз его прочитал и, подавшись вперед, стал с живым интересом изучать лицо собеседника.
— Не в родстве ли вы… вот удивительный случай… с доктором Эдвардом Колберном, который скончался здесь лет так четырнадцать или пятнадцать тому назад?
— Это был мой отец, сэр.
— Удивительный случай! Счастлив встретиться с вами. Огромная радость! Я отлично знал доктора Колберна. Мы ведь были с ним первыми, когда минералогия у нас только еще зарождалась. Мы переписывались, обменивались образцами. Меня зовут Равенел. Последние двадцать лет я профессорствую в Новоорлеанском медицинском колледже. Отличное места для занятий практической анатомией, могу вас заверить! Столько негров у нас забивают насмерть и столько белых умирает насильственной смертью, что анатомический стол никогда не пустует. Но вы, наверное, были совсем дитя, когда, к вашему горю и к ущербу для нашей науки, скончался доктор Колберн. Глаза и лоб у вас совершенно как у него. Ну, а вы чем занимаетесь, позвольте узнать?
— Юриспруденцией, — ответствовал Колберн, раскрасневшись от радости, что у него появился такой важный знакомый, человек знающий свет, ученый, философ и мученик за патриотическую идею — в одном и том же лице. — Юриспруденцией, но только в практическом плане. Я — частный нотариус.
— Отлично! Прекраснейшая профессия! Хотя сыну доктора Колберна медицина или минералогия пристали бы больше.
Сняв очки, он теперь присматривался к открытому лицу Колберна с нескрываемым интересом. Настоящее и будущее своего молодого знакомого он обсуждал так же рьяно и с увлечением, как минуту назад свои личные взгляды и собственную судьбу.
Их беседу прервал коридорный.
— Если позволите, сэр, — заявил он, — молодая леди требует вас наверх.
— Да, разумеется, — ответил пожилой незнакомец, которого мы можем теперь именовать доктором Равенелом. — Мистер Колберн, если у вас найдется свободное время, прошу подняться и вас. Мне будет очень приятно побеседовать с вами подробнее.
Колберн был в той нерешительности, какую испытывают в этих случаях все молодые и не очень развязные люди. Ему хотелось принять приглашение, но он боялся прослыть надоедой и в то же время не знал, удобно ли отказаться. Мысленно обозрев все «за» и «против» и бросив украдкой взор на себя в зеркало, он принял разумнейшее из возможных решений и, счастливый, последовал за доктором Равенелом в его апартаменты. Как только они вошли, голосок как серебряный колокольчик, что Колберн слышал недавно внизу, вопросил:
— Почему ты так долго, папа? Я сижу здесь одна, словно мышь в мышеловке!
— Позволь мне, Лили, представить тебе мистера Колберна, — ответил ей папа. — Вот кресло, сэр. Вам будет удобнее в нем, чем в этих чудищах красного дерева. Не думайте, что я отдал вам свое. Мне больше нравится здесь, на диване.