— Вы сделаетесь живописнее. И мне будет гораздо приятнее с вами.
— Грустно думать, что мы вам не нравимся.
— Так уж и грустно! — засмеялась она и тут же зарделась (напоминаю читателю, что мисс Равенел краснела по всякому поводу).
— Вот вам дома всех форм и оттенков, — продолжала она, листая виды Венеции. — Ручаюсь, их строили не уроженцы вашего города.
Они сидели сейчас в библиотеке, куда их привела мисс Уайтвуд, чтобы показать отцовское собрание гравюр и фотоальбомов. Мисс Уайтвуд, гостеприимная, скромная девушка, сама не способная ни кокетничать, ни ловить женихов, но сочувственно относившаяся к романам других, усадила рядом обоих своих гостей и тут же ушла, чтобы они могли побеседовать без помехи.
До нее дошел слух, основательный, нет ли, не знаю, что мистер Колберн увлечен прелестной изгнанницей и что девушка тоже не столь к нему равнодушна, как к остальным новобостонским поклонникам. И по этой причине неловкая, но добросердечная мисс Уайтвуд, которой уже стукнуло двадцать пять лет и за которой никто никогда не ухаживал, поспешила оставить своих гостей в тишине библиотеки.
Раскрытая дверь библиотеки вела прямо в холл, а дальше была раскрыта еще одна дверь — в гостиную, так что Колберн и мисс Равенел могли наблюдать сидевших там стариков — доктора Равенела, супругов Уайтвудов и слишком поспешно причислившую себя к пожилому обществу дочку профессора. Все трое новобостонцев упоенно внимали красноречивому и пылкому луизианцу. Но мы не станем сейчас прислушиваться к речам Равенела, состоявшим преимущественно из нападок и злых эпиграмм на рабовладение, а пока накрывают на стол и ждут опоздавших гостей, посвятим две-три минуты скучноватой, но важной для нас материи, без которой нельзя оценить по достоинству насмешек мисс Равенел над мистером Колберном.
Новый Бостон негодное место для приятного препровождения времени. И основная причина здесь в том, что он населен уроженцами Новой Англии. Пуританизм — главнейшая вера людей в этих краях — положительно пагубен для веселья и для приятностей жизни. Говорю я об этом отнюдь не с досадой, а с грустью, потому что Новая Англия — и моя тоже родина, а пуританизм — вера моих отцов. И добавлю еще справедливости ради вот что: пусть новобостонец не улыбнется вам вовремя и упустит момент сказать приятное слово, пусть он лишен юмора, угловат и в манерах своих, и в суждениях, но зато отличает ясно добро ото зла и может вспыхнуть огнем, стоит только воззвать к его совести. Эти люди не научились любить красоту, зато умеют почитать справедливость и истину.
Но не один лишь пуританизм виной, что новобостонцы столь чопорны и необщительны. Город разбит на великое множество групп и кружков, замкнутых и взаимоотталкивающихся. Со стародавних времен и без каких-либо споров почетное место на верхушке социальной пирамиды отведено в Новом Бостоне президенту и профессорам Уинслоуского университета, их семействам, а равно тем избранным гражданам, которые к ним приближены. Университет начинал свою жизнь как богословское прежде всего учреждение, профессора его были священниками, и в пуританской общине было вполне естественным окружать их особым почетом; к тому же сто лет назад университетский профессор с годовым жалованьем в тысячу долларов был сущим Крезом; во всем городе не отыскать было и десятка торговцев или ушедших на покой толстосумов с подобным доходом. Добавим к тому, что наука взывает к почтению, и образованный человек издавна и по нынешний день пользуется авторитетом у большинства просвещенных американцев.
Прискорбная особенность этого райского круга — отсутствие серафимов (если мы обозначим так молодых джентльменов). Профессорские сынки, за вычетом тех немногих, кто целиком посвящает себя науке и занимает отцовскую кафедру, уезжают из Нового Бостона искать пообширнее поле для приложения своих сил; профессорским дочкам, с юных лет обрученным с наукой, даже в голову не приходит станцевать или пойти на прогулку (а тем более породниться) с потомками лавочников, шкиперов и фабрикантов, а потому и единственные кавалеры на приемах у «верхних пяти сотен» — это хилые и безусые студенты старшего курса.