Впрочем, все это в прошлом, Газауэя в полку давно нет. Я вспоминаю сейчас эти подробности, чтобы показать твердость и выдержку Колберна, неукоснительно несущего службу, невзирая на этого рода помехи, которые горше ему любого тяжкого марша, самых жестоких боев. Он все тот же пылкий энтузиаст, по-прежнему рвется в сражение и мечтает, что полк перебросят в Вирджинию, в гущу кровавой сечи! Он огорчен, что его не повысили в чине, но молчит и не жалуется. Он ведь служит своей родине и стерпит эту досаду, так же как терпит голод, болезни и боевые ранения.
Зрелище ровно текущей жизни и ничем не омрачаемого благополучия может легко наскучить. Пусть даже в моральном смысле и утешительно размышлять о семейном счастье и невинных радостях Картеров, описанных мной в одной из последних глав, но боюсь, я уже утомил всем этим читателя да, признаться, и сам приустал. Потому сообщаю не без удовольствия, что полковник сейчас простится с супругой и направит стопы в Вашингтон.
Он сам в своих собственных интересах добивался этого вызова. Во-первых, ему не хватало на жизнь его жалованья, во-вторых, он хотел получить генеральский чин, и надо признать, что имел к тому все основания. В военном министерстве тоже считали, что бригадирская звездочка не будет чрезмерной наградой для Картера, старого кадровика, образцового командира и отважного воина. Министерству ведь тоже прискучил такой порядок, при котором, вручая бригаду из трех тысяч бойцов ветерану войны с вест-пойнтским дипломом, полковнику Картеру, вы должны были приискать для равновесия — другую бригаду (правда, фиктивную, из девятисот человек) майору местной милиции, бывшему мэру городка Пампазука, никому на свете не ведомому Джону Снуксу. И потому, когда Картер стал хлопотать о месячном отпуске для устройства домашних дел, из Вашингтона тут же поступила депеша, вызывающая его прибыть с боевым донесением. Это значило, что все расходы по поездке в столицу министерство берет на себя. С обычной энергией, с которой он действовал, однажды приняв решение, Картер выехал в Новый Орлеан первым же утренним поездом.
А до того он нежно простился с женой, тщетно пытаясь осушить поцелуями ее безутешные слезы. Не нужно быть ангелом или чувствительнейшим из смертных, чтобы вконец растрогаться, глядя, как стройная белокурая девочка прильнула в слезах к могучему кареглазому бронзоволицему воину.
— Как я останусь одна без тебя? — рыдала она. — Что мне одной тут делать?
— Дорогое мое дитя, — отвечал ей полковник, — делай решительно все, что тебе заблагорассудится. Если захочешь остаться здесь, капитан Колберн возьмет на себя все хлопоты. Но, быть может, разумнее будет, если ты переедешь к отцу. Вот тебе двести долларов, это все, что у меня есть, не считая мелочи на дорогу до Нового Орлеана. А там я взыщу с них; они задолжали мне жалованье. Не плати никому по счетам. Скажи, что я сам расплачусь, как только приеду. Вот, кажется, все. А теперь не задерживай меня, дорогая, не то я опоздаю на поезд.
И он укатил на станцию в санитарной повозке, а Лили глядела вслед, проливала слезы, махала платочком и посылала воздушные поцелуи, пока повозка с полковником не скрылась вдали. Сперва ей казалось, что самое лучшее будет остаться, бродить по опустелому дому и по садовым дорожкам, вспоминая о Картере. Но не прошло и двух дней, как одиночество ей опостылело. Она заперла дом и укатила в Новый Орлеан искать утешения у папы.
Рассказав все это вперед, вернемся к полковнику. Двести долларов, оставленных им жене, он занял у Колберна, который, конечно, был счастлив выручить Картеров. Никакого невыплаченного, ждавшего его жалованья не было и в помине, но Картер надеялся получить за месяц вперед. А не выйдет, так он призаймет у кого-нибудь в штабе, в крайнем случае, у командующего. Он и впрямь сумел получить в нарушение всех правил сто пятьдесят долларов у главного каптенармуса; каптенармусу не везло с продвижением по службе, и теперь он решил авансировать Картера в надежде, что тот, возвратившись с генеральской звездой, окажет ему покровительство. С благодетелем-каптенармусом Картер и осушил свой первый стаканчик виски, первый после трехмесячного поста. Потом пришлось выпить еще кое с кем из друзей, и Картер не мог устоять, хотя еще только вчера он был тверд в своем воздержании. Казалось, что не было в штабе такого полковника или бригадного генерала, который, как сам Сатана, не соблазнял бы сегодня Картера и не тянул бы его либо в бар, либо к себе в кабинет, чтобы выпить по маленькой за удачу, за звездочку или же просто так — посошок на дорожку. С десяти утра, когда он в расчетной части получил свое жалованье, и до четырех часов дня, когда пароход «Креол» отвалил от вконец обветшавших деревянных причалов, Картер только и слышал что: «Ваше здоровье» — и отвечал, в свою очередь: «Будьте и вы здоровы!»