Если бы Картер читал сочинения Мишле и его коллег, воспевающих женскую душу,[132] то легко уличил бы миссис Ларю в плагиате. Но он только дивился ее уму и понимал, что спорить с ней ему не под силу.
— Почему вам не выйти замуж? — спросил он с англо-саксонской практичностью, беря быка за рога.
— Не надо шутить, — возразила миссис Ларю, склоняя к нему головку, чтобы он мог яснее видеть ее при свете луны. — В наше тяжелое время это совсем не так просто. А кроме того, позвольте мне быть откровенной: тот, кто мне нравится, не может жениться на мне.
— Это весьма прискорбно.
— А если я вам признаюсь, что он женат на другой? Сколь мучительно такое признание! Что тогда остается женщине? Духовное самоубийство или запретная страсть. Какое из двух преступлений ужаснее? И разве тайная страсть — преступление? Знаю, так судит нас общество. Но разве нет исключений из правил, пусть даже моральных правил? Когда человек любит, он всегда будет прав, ибо его побуждает к любви природа. И она никогда не одобрит удушения любви: это будет против ее священных законов.
Разумеется, Картер видел, к чему клонится эта софистика, и отлично все понимал, но его англосаксонская совесть еще бунтовала. Речь шла о том, чтобы он изменил жене. Картер пока что не шел навстречу желаниям миссис Ларю, но опасался, что надолго его не хватит.
Миссис Ларю была весьма примечательной женщиной. И пороки ее и добродетели, равно и те и другие, проявлялись всегда импульсивно, без всяких к тому с ее стороны усилий. Она поступала всегда и во всем как ей вздумается, никаких угрызений совести никогда не испытывала и внимала только лишь голосу здравого смысла. Если хотелось грешить — грешила, себя не коря, а если хотелось быть милой — была действительно милой. И при этом оставалась спокойной и безмятежной, почти что как Лили в момент своего наибольшего счастья. Она была так обаятельна, так улыбалась, так умела сказать приятное, что мало кто из мужчин мог устоять перед ней. Ну, а женщины, те ее попросту ненавидели и за умение нравиться (а точнее сказать, обольщать), и за цинизм, с которым она эксплуатировала это свое искусство, и так дружно ее поносили, что каждый мужчина считал своим долгом стать на ее защиту. При этом миссис Ларю отнюдь не являлась рабыней того опьяняющего divin sens du g'en'esique,[133] о котором любила распространяться в интимных беседах, а значит, была опасной холодной кокеткой и стремилась к победе не томимая страстью, а побуждаемая только тщеславием. Своими победами она очень гордилась и готова была ради них на большие жертвы.
Картер видел, куда его сносит течением, тяжко стенал в душе, принимал героические решения, но тут же их сам нарушал, снова пытался выгрести против волны и снова плыл по течению.
«Ты один на один с женщиной, и ей нетрудно тебя уловить», — пояснял сам себе Картер, горько посмеиваясь. А потом высказал то же миссис Ларю, в тайной надежде обидеть ее и такой ценой откупиться. Она отступила на шаг и приняла слегка оскорбленный вид.
— Вот уж не по-мужски, — сказала она. — Не ждала от вас этих слов.
Пристыженный Картер просил его извинить, каялся, что пошутил, с трудом добился прощения. Весь этот день она была холодна, неприступна и глядела на него с молчаливым укором. На самом же деле она ничуть не сердилась. Коварная, как Мефистофель, она была в то же время весьма добродушна. И даже была польщена дерзкой выходкой Картера, безошибочно говорившей, что крепость вот-вот падет. Со своей стороны, Картер искал примирения и так преуспел, что ночью на палубе он уже обнимал миссис Ларю за талию и касался губами ее щеки. (Правда и то, что она была ему почти родственницей, — предоставляю здесь право читателю смеяться или же возмущаться — на выбор.) После этого Картер бросил бороться с течением, он уступил штурвал миссис Ларю, и она повлекла их ладью по течению страстей, услаждая его в то же время, подобно новой сирене, песнопениями о священном огне любви и прочем в таком же роде.
Правда, бывали минуты, когда они проплывали совсем близко от рифов раскаяния. Вспоминая о верной и любящей, беззаветно доверчивой Лили, он закрывал глаза, словно спасаясь от страшного призрака, и бессильно сжимал кулаки. «Экий дурак, — твердил он себе, — экий подлец!» Но то был всего лишь бесплодный самоупрек, раскаяние без последствий.
А миссис Ларю обходилась с ним все ласковее и увереннее; порой это нравилось Картеру, а порой и не очень, в зависимости от того, жил ли он в эту минуту только сегодняшним днем или думал о прошлом.
— Понятно ли вам, мой друг, что это на всю жизнь! — сказала однажды она очень серьезно, переходя в разговоре с ним на французский. — Мы теперь неразрывны, и я вам не разонравлюсь; это было бы против природы. Мы никогда не поссоримся, мы слишком близки. И я верю вам, милый друг, и так счастлива с вами. Мы гармонически связаны.
Картер взял ее руку и молча пожал. К стыду своему, он не испытывал к ней ни малейшего чувства в эту минуту и не знал, что ответить.