По сравнению с мужчиной, женщина более стихийно и непосредственно связана с царством природы; чаще, чем он, полнее и несомненнее подпадает она под воздействие обще-природных сил, которые направляют и подчиняют ее существо, командуют ее личностью. Она может в эти минуты только терпеть и страдать, а жизнь распоряжается ею в своих собственных целях.
И она принимает свое благотворное мученичество. Подобно Иисусу из Назарета, она согласна на муки ради других, но не по собственной воле, как он, а покоряясь иной, высшей воле. И эта высшая воля одаряет ее столь великим духом любви, что она готова найти утешение в своих тяжких муках и не просит избавить ее от страданий, готова выпить горькую чашу до дна. Она исполнена всетерпения диких зверей и неодушевленной природы, но в то же время возвышена радостью самопожертвования, божественной жаждой страдать за того, кого любит. В эти моменты она и ниже и выше мужчины, и поступает она скорее по зову инстинкта, нежели разума, скорее по необходимости, чем по собственной воле. И вот наступил тот день, когда Лили, на грани жизни и смерти, истомленная болью, рыданиями, уже готова была принять любую судьбу. Не доверяя собственному врачебному опыту, ее отец пригласил себе в помощь доктора Эльдеркина. Оба врача, Картер, миссис Ларю и сиделка круглые сутки не выходили из дома, а миссис Ларю, сиделка и Эльдеркин сменяли один другого, дежуря у Лили. И столь длительны были ее мучения и так тяжелы, что они уже опасались рокового исхода. В ту ночь сиделка и миссис Ларю совсем не сомкнули глаз и, сидя поочередно у ложа Лили, держали ее дрожащую руку, обвевали пылающее лицо, отирали со лба капли холодного, словно предсмертного пота. Женственность миссис Ларю и нежность души, хотя и не столь великие и к тому же надежно укрытые за светскостью и кокетством, вдруг пробудились в стихийном сочувствии к мукам страдающей женщины. Вспомнив свои такие же тяжкие муки, она как бы вновь ощутила их. Каждая схватка у Лили словно терзала тело и ей. Она вспомнила собственное дитя, его рождение и гибель и поспешила стереть слезу со щеки, чтобы не внушить страха Лили. Время от времени она подбегала к окну и, жадно взирая на небо, торопила рассвет, словно он нес с собой помощь, надежду; потом вновь возвращалась в страдалице.
Картера допустили к жене только один раз. Волнение Лили, когда она видела мужа, горячность, с какой она устремлялась взглядом к нему, ища утешения, поддержки, любви, — все это было слишком опасным в ее положении. А вдруг она скажет: «Прощай, дорогой, навсегда!» — ведь это движение души может стать роковым. Что касается Картера, он видит такое впервые в жизни и теперь не забудет до конца своих дней. Схватив его за руки, лихорадочно их сжимая, пылая от жара, с набухшей веной на лбу, залитая следами, расширив зрачки и не сводя с него взгляда, его молодая жена словно вся излучала страдание. Смертельная мука, близость иного мира, ожидание чуда озаряли ее лицо почти неземной красотой. Он знал, что стоит на земле, но сейчас, держа ее за руки, как бы общался с небом. Никогда не испытывал он ничего подобного, никогда в своей жизни не был так высоко вознесен. На лице у него отражались заботы этого мира — боязнь за жену и, быть может, раскаяние; минута была столь тревожной, что он не справлялся с напором чувств и не мог их скрывать. И был счастлив за Лили, что она ничего не знает о его страшной тайне и думает в эту минуту, что душу его терзает только страх за ее судьбу; и если бы в силах была промолвить единое слово, то, наверное, стала бы его утешать. Ведь Лили сейчас ничего не страшилась, и если хотела выжить, то только ради него, ради отца и, может быть, ради дитяти. Старый врач посмотрел на нее, покачал головой, а потом, сделав знак, чтобы Картер ушел, занял сам его место и взял Лили за руки. Миссис Ларю вышла за Картером в коридор.
— С тем, что было у нас, должно быть покончено, — прошептала она.
— Да, — сказал он в ответ и ушел к себе, как-то этим утешенный.
В семь часов поутру его разбудил тревожный стук в дверь. Он забылся одетым и продремал на софе, наверно, час или два. За дверью стояла миссис Ларю, очень бледная от бессонной мучительной ночи, но сияющая улыбкой.
— Venez![144] — сказала она, как всегда в волнении и спешке обращаясь к французскому, и скользнула, словно быстрый эльф, в Лилину спальню. Картер направился за ней следом, обошел, осторожно ступая, ширму, огибавшую полукругом постель, и увидел жену и лежавшего рядом младенца. Лили была бледна, с ее лица не сошли еще следы гефсиманских мук этой ночи, но глаза излучали чисто земное сияние. Она жаждала, чтобы и он припал к источнику радости. И когда муж нагнулся поцеловать ее, она повернулась к младенцу, вся — нетерпение, и, торжествуя, сказала: «Взгляни на него!»
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, волнуясь. Мужчина не может так быстро сменить супружескую любовь на отцовскую нежность. А Картер тем менее мог это сделать, что должен был прежде смыть свое чувство вины перед Лили потоками новой любви.