— Пока что не больше, чем усики, — засмеялся в ответ Равенел. — Участь Авессалома ему еще не грозит.[146]
Нянька прикрыла затылочек Рэвви шалью, и притихшая Лили огляделась кругом. Приникнув к плечу мужа и положив исхудалую руку ему на колено, она сказала: «Как прекрасен, как чудесен мир!»
Они выбрались самым коротким путем за пределы города и катили теперь по предместью, мимо чьей-то усадьбы с апельсиновой рощей и цветниками. Раньше Лили, конечно, задумала бы тайно нарвать цветов, но теперь она поручила Картеру спросить разрешения хозяев. Он вскоре вернулся с роскошным букетом, и она, просияв, воскликнула:
— Ах, какие цветы! Ты передал им мою благодарность? Они так милы! Наверно, увидели, что в коляске ребенок.
— Без сомнения, — сказал полковник, наблюдая с улыбкой наивную радость жены. — И эту вот розу хозяйка дома посылает лично ему.
Тщательно обобрав все шипы на стебле, розу отдали Рэвви, и тот сжал ее в пухленьком кулачке и тотчас же стал сосать.
— Глядите, он нюхает розу, — вскричала в восторге Лили, с полной верой в разумность всех действий своего божества.
— Он знакомится с ней своим испытанным способом, — сказал Равенел, — поистине универсальным. Все, что видит, он тащит в рот — таков его метод познания. Будь он иных размеров и имей иные возможности, он засунул бы в рот всю вселенную. Счастье для человечества, что ему не добраться до солнца. Мир погрузился бы в страшную тьму, а он бы обжег рот. Пока что, моя дорогая, он, кажется, хочет сжевать лист. Это тот чрезвычайный случай, когда дед имеет право вмешаться.
Розу у Рэвви отняли и украсили ею его шелковый чепчик; ребенок следил за цветком, пока тот не исчез из его поля зрения.
— Он едящее существо, — продолжал свою речь доктор. — Пока он на большее не способен, но это не так уже мало. Все, что ему сейчас надобно, это требовать пищу и ее получать; к счастью, господь в своей милости к детям не обременил их другими заботами. Другие заботы он предоставил нам. А младенец глотает пищу, переваривает и усваивает. Он наделен талантом претворять эту пищу в свою плоть, в свою кровь. Делает это безостановочно, энергично, с огромным успехом. И ничего, кроме этого. Выполняет свой долг младенца, человека едящего. Выполняет блистательно.
— Ты рисуешь его как машину, — возразила Лили отцу, — или какую-то устрицу!
— Золотые слова, — ответил ей доктор, — именно устрица. Простотой своего функционирования он подобен сейчас самым простейшим животным. Я не касаюсь, конечно, его духовных возможностей. Они грандиозны, необозримы. Если мы взглянем на лобную долю его мозговых полушарий, то увидим, какой изумительный это, хоть и мало налаженный пока еще инструмент.
— Не пугай меня, папа, прошу тебя, — взмолилась в ужасе Лили. — Надеюсь, вы не кладете младенцев на анатомический стол.
— Таких бойких ни в коем случае, — поспешил отшутиться доктор и перевел разговор на другую тему. — Посмотрите, какой он здоровенький. Он сумеет дожить до конца нашей войны (хотя ты и назначила длиться ей сорок лет) и будет в числе победителей.
— Мы их побьем много раньше, — сказала Лили. — Когда я говорила про сорок лет, я не знала, что выйду замуж за северянина.
— Да, после этого чуда все на свете возможно, — философски заметил доктор.
Я не цитирую реплик полковника Картера. Его первый брак был бездетным, продолжался недолго, и он мало что смыслил в отцовских чувствах и в детях. Полковник вообще бывал молчаливым в семейном кругу, разве что речь заходила о повседневных вещах или касалась его военной специальности. Ну, а сейчас он был целиком поглощен женой и младенцем: старался теплее укутать Лили, ласкал сынишку.
— Какой он горячий на ощупь! Тянет меня за усы! Смотрите, разинул рот, прямо хочет меня съесть! — таковы были главные реплики любящего отца. Младенец, казалось Картеру, принадлежал к какой-то совсем незнакомой ему породе живых существ — выше его или ниже, Картер не знал. В отношении жены сомнений у Картера не было, если она касалась его руки, это было касанием неба.
Порвав с миссис Ларю, он испытал облегчение, чувство свободы, моральный подъем. Они мало встречались, а если встречались, то в присутствии третьих лиц и, беседуя, не касались былых отношений. Возможно, что их разрыв и не был бы долгим, окажись они снова вдвоем и одни, как на «Креоле». Но сейчас полковник был полон забот о семье и ребенке, страдания жены были живы еще в его памяти, и он оставался глухим к голосу страсти.
Миссис Ларю, как уже было сказано, не имела ни чести, ни совести, но, как многие люди холодного разума, держалась своих решений. Во внезапном порыве чувств, она объявила Картеру, что должна с ним порвать, и решила, что так и будет, что бы он ни ответил. Ей было немного досадно, что полковник легко примирился с ее решением, но она постаралась все так себе объяснить, чтобы тщеславие ее не страдало, а решимость осталась прежней.