Равенел посмеялся, не приняв такого пари, результаты которого станут известны слишком не скоро, и вспомнил по этому поводу спорщика-каролинца, который хотел непременно побиться с ним об заклад, что к двухтысячному году система рабовладения охватит весь мир.
— Мировосприятие и взгляды младенцев довольно таинственны, — сказал в заключение доктор. — И каков был бы мир, если его перестроить в соответствии с этими взглядами, мы, конечно, не знаем. А каков будет мир, как его представляем мы, взрослые, в минуты душевной депрессии или в чрезмерном восторге, когда нами владеет досада, тщеславие, дурость? Только господу богу известно.
Время текло, миновала весна и сменилась летом, потом пришла осень, подступила седая зима. Восемь месяцев Равенел неустанно пекся о Лили, восемь месяцев Лили неустанно пеклась о младенце, и этот круговорот любви и заботы спас ей жизнь и не дал несчастью искалечить ей душу. Внешне Лили цвела, как и прежде, разве только переменилось выражение глаз. Когда она вспоминала о былой беззаветной любви и ее страшном крушении, глубокая боль отражалась в ее зрачках. Она не питала зла к мужу: он умер, он был отцом Рэвви. Но при том она знала, хотя и корила себя за это, что, будь Картер ей верен, она бы, конечно, больше о нем горевала; и второе — что, если бы он не умер, ей было бы много труднее его простить. Она и теперь возносила молитвы за мужа, и не потому, что считала, что он в чистилище и насущно нуждается в них, а потому, что, молясь, она лучше справлялась с тоской и с тревогой, победить которые одним только разумом не могла. Она стала религиознее после перенесенных несчастий, много религиознее некоторых чопорных новобостонцев, которые, глядя, как Лили играет в вист, как изящно она одевается и как живо беседует, судили о ней превратно. Она теперь никогда не отходила ко сну, не прочитав до того целой главы из Библии и не помолившись за отца, за Рэвви и за себя. Возможно, она забывала в своих молитвах некрещеных язычников, негров и иудеев, но Лили была такова, что не думала много о тех, о ком ничего не знала, а отдавала внимание тем, кто был рядом, бок о бок с ней, кого она могла осчастливить своими заботами. Однажды она напугала миссис Уайтвуд, заявив, что здоровье Рэвви ей в тысячу раз дороже судьбы Десяти колен[159] или, как называла их миссис Уайтвуд, «заблудших овец израилевых». Не сумела также эта почтенная дама привлечь интерес Лили к доктрине Предопределения;[160] правда, тут внес свое веское мнение сам Равенел.
— Я полагаю, сударыня, — сказал Равенел, — нам надо стараться быть милосердными, сожалеть о своих недостатках и веровать в искупление грехов, а все прочие тонкости пре-доставим теологам. Все эти доктрины имеют не больше касательства к истинной вере, чем отпечатки на камне следов какой-нибудь доисторической птицы к живой и цветущей природе, окружающей нас. Это всего лишь следы благочестия прежних веков — не более. По ним мы можем судить, какими путями ходили богомольные наши предки в поисках истины. Веровать же в эти доктрины нельзя, и они не спасут наши души.
— Но создатели этих доктрин жили в согласии с ними и были при том великими и добродетельными, — возразила миссис Уайтвуд. — Разве не следует помнить о наших отцах-пуританах?
— А я их и не забываю, — ответствовал доктор. — И очень ценю. Они достойны того. Мы и сейчас еще чувствуем их влияние. Они давно умерли, но все еще правят страной. Думаю, впрочем, что не следует их приукрашивать. Веруя в эти доктрины, они были черствыми к людям. Памятуя о том, как жестоко они судили о слабостях своих ближних, как были суровы к ним и как беспощадны, я порой склонен думать, что грешники тех отдаленных дней были куда симпатичнее. Склонен думать так, миссис Уайтвуд, но отнюдь не настаиваю. А вообще же, касаясь всех этих доктрин и формальных догматов, я всегда вспоминаю такую историю. Один предприимчивый человек, — конечно, все это шутка, — прослышав, что, если потуже подтягивать пояс, чувство голода ослабевает, решил завести пансион на этой основе. К завтраку официанты опоясывали всех постояльцев крепким ремнем. К обеду затягивали ремень несколько туже, в зависимости от аппетита. К чаю — еще потуже. Говорят, что один пожилой холостяк, страдавший катаром желудка, к исходу вторых суток почувствовал облегчение. Но зато остальные подняли бунт и покинули пансион, проклиная его владельца. Иные из поставщиков нашей духовной диеты напоминают мне этого изобретателя. Они вас не кормят, зато надевают на душу вам пояс и все туже его затягивают.