— Вам совсем не придется заниматься этим полком, — продолжал он, — как только полк сформируют, вас оставят в покое. Вас попросят подумать о просвещении негров, приискании работы для них или о чем-нибудь в этом роде. У вас будет звание полковника и офицерский оклад; а занятие будет сугубо гражданским и направленным к пользе негров.
— Ах, вот оно что, — сказал Равенел, и в глазах у него блеснул интерес к предложению Картера. — И вы полагаете, что офицеров отпустят из армии для подобных занятий? Это в порядке вещей?
— Безусловно. Нормальная армейская практика. Мы всегда можем откомандировать офицера на полицейскую должность, на пост губернатора, мэра.
— Звучит соблазнительно. И я очень польщен, весьма благодарен. Но я должен подумать, серьезно подумать.
Исполненный филантропических мыслей, Равенел зашагал по комнате. Открытые окна их дома выходили на улицу; оттуда доносился легкий шум, и мисс Равенел и полковнику Картеру было легко обменяться двумя-тремя фразами так, чтобы доктор не слышал.
Надо сказать, что мисс Равенел еще никогда не была так рассержена на полковника, как в эту минуту. Будь на месте полковника Колберн, он спасовал бы, но Картер, закаленный вдовец, встретил гнев милой девушки самой любезной улыбкой. Увидев, что враг окопался, она отменила атаку и попыталась обойти его с фланга.
— А что скажут в армии, когда там узнают, что вы набираете негров?
— Полагаю, особых восторгов не будет.
— Зачем же вы втягиваете моего отца в это дело? — резко спросила девушка, и губы ее задрожали, отчасти от гнева, отчасти от ужаса перед собственной дерзостью.
Поскольку Картер не мог объяснить ей, что отец ее беден, а с бедностью — шутки плохи, то он промолчал и прошелся по комнате, засунув большие пальцы в карманы жилета. И Лили тоже умолкла и больше не укоряла его, оробев перед этим решительным человеком, который всегда говорил, что хотел, и молчал, когда не хотел отвечать.
— Должен сказать откровенно, — прервал их молчание доктор, — что я высоко ценю сделанное мне предложение. Более того, я льщу себя мыслью, что смог бы принести реальную пользу этим бедным илотам,[79] обездоленным, диким, невежественным. Если бы мне удалось хоть частично добиться того, чтобы негры свободно трудились, чтобы и сами они, и хозяева были друг другом довольны, я гордился бы этим больше, чем если бы стал президентом нашей страны. И если бы мне удалось просветить их, дать им какие-то знания, приобщить к христианской цивилизации, я не завидовал бы даже апостолу Павлу и самому Аполлону. Что меня останавливает — это полковничья должность. Я попадаю в какое-то ложное положение, на грани смешного. Я не хочу, конечно, сказать, что смешно быть полковником, — добавил он, улыбаясь. — Но получать оклад и носить погоны полковника, не будучи таковым, — вот это смешно! Нельзя ли сделать иначе? Чтобы я мог заняться трудоустройством негров, не надевая мундира? Мне он совсем ни к чему. Я согласен на меньшее жалованье, но только в штатском костюме. Мне совестно вас затруднять, — я и так вам обязан, — но хочу попросить вас выяснить, нельзя ли создать эту должность в системе гражданской власти?
— Конечно, я могу выяснить. Но заранее предвижу трудности. Если ваша должность будет считаться гражданской, ее придется оплачивать из муниципальных доходов. Полагаю, что наш генерал не имеет на это права, это вне его юрисдикции. Откомандировать своего офицера для какой-либо надобности — это дело простое, армейское. Но учредить гражданскую должность можно лишь с разрешения правительства штата или, больше того, Вашингтона. К тому же трудоустройство негров — вообще щекотливое дело, и генерал пожелает держать его под контролем, а значит — в системе армии. Но я постараюсь все выяснить, доктор. Если должность будет гражданской, вы согласны ее принять. Так я вас понял?
— Согласен. И благодарен. Почту за честь.
— Ну, а если должность будет все же полковничьей?
— Тогда, сколь это ни грустно, я откажусь. Я действительно не хочу попасть в ложное положение. Но как бы там ни было, я вам крайне обязан, полковник.
— Экое донкихотство, — бормотал про себя по дороге домой Картер, закуривая сигару. — Благороден, порядочен, черт подери, но ведь это ему не по средствам. Возможно, конечно, его наградят на том свете, но пока что ему надо кушать на этой грешной земле.
Еще немного подумав, он охладил свой восторг житейскими соображениями.
«Мало горя в жизни хлебнул, не образумился, — размышлял он о докторе, продолжая свой путь, — вот когда дойдет до последнего доллара, а долги вырастут до тысячи или до двух, он не будет таким разборчивым».