– Силы небесные! – пробормотала Мирабель. – Похоже, у вас амнезия. – Так вот почему отец… – Она умолкла на полуслове и взглянула на него. – Это вполне понятно: ведь вас чуть не убили. А вчера, когда вы упали в Брайар-Бук…
– И ударился головой, – добавил он с кривой усмешкой.
– …к вам, должно быть, частично вернулась память.
– Это всего лишь отдельные крошечные эпизоды. Сама битва как в тумане – адский грохот в облаках дыма. Наверное, так оно и было. Время от времени дым рассеивается и у меня возникает момент прозрения, но это, как правило, всего мгновение и так, эпизод, не героические подвиги, о которых вы читали. Я их не помню до сих пор. Только то, что было потом, когда грохот прекратился, дым рассеялся и стало невероятно тихо и темно. А я не мог пошевелиться. И еще помню этот мерзкий запах.
Алистер замолчал и закрыл глаза. Не надо было рассказывать ей об этом. Что с ним произошло?
Он рассказал ей и так слишком много и был готов того и гляди рассказать еще больше: о сне, таком реальном, о тех бесконечных часах, когда он лежал, заваленный трупами, задыхаясь от зловония.
– Столько раненых, – сказала она тихо, – и столько убитых. Два солдата, лежавшие поверх вас, умерли. Раненые и мертвые были повсюду. Я сидела у постелей умирающих, но мне трудно представить, как выглядит поле боя.
Покойницкая. Адская трясина. Он думал, что его никогда не найдут. Не знал, сколько времени пролежал там и сколько еще пролежит. Быть может, так и сгниет.
– Даже не пытайтесь представить.
Она посмотрела ему в глаза:
– Войну обычно превозносят, называют великой и славной, но мне она кажется такой грязной и ужасной, что и вообразить трудно.
Должно быть, на войне погиб кто-то очень ей дорогой, подумал он. Поэтому она и похоронила себя в этой глухомани.
– Вы потеряли любимого? Он погиб при Ватерлоо?
– Любимого? – Она покачала головой. – Нет. Мне горько потому, что загублено столько молодых жизней.
– Да, огромное количество погибших – горькая цена победы. Но сражаться за родину – дело чести. Для мужчины это прекрасный шанс совершить в жизни что-то действительно заслуживающее уважения. Тем более в войне против такого чудовища, как Наполеон.
Он тут же пожалел о сказанном: разболтался, словно мальчишка.
Мисс Олдридж как-то странно смотрела на него.
Слишком уж он разоткровенничался. Надо бы сказать что-нибудь остроумное и ироническое, но она заговорила раньше:
– Вы очень непростой человек. Только было я решила, что разобралась в вашем характере, как вы делаете или говорите нечто такое, что опровергает мои умозаключения.
– Умозаключения? – удивился Алистер. – Неужели вы, при вашей занятости, находите время думать обо мне?
– Нахожу. Находил же Веллингтон время подумать о Наполеоне.
Алистера словно окатили ледяной водой. И поделом ему. Хорошо, что не успел открыть ей свое сердце. Ведь из-за канала, который собирался строить Гордмор, она считала его врагом – нужно помнить об этом. От строительства этого канала зависело будущее не только его лучшего друга, но и братьев самого Алистера, и это был его последний шанс оправдать себя в глазах отца.
– Я приехал сюда не для того, чтобы завоевывать этот край и подчинять себе его население. Я вам не враг, так что напрасно вы сравниваете меня с Бонапартом. Вы хоть знаете, что надел на себя этот человек для церемонии коронации? Тогу!
Она улыбнулась и покачала головой:
– Уж лучше бы вы напоминали чудовище, были страшным или хотя бы нудным.
Ему хотелось спросить, насколько непохожим на чудовище она его считает, и понять, что нужно сделать, чтобы она не возненавидела его, но он уже сказал так много и столько чувств его одолевало. Он зашел гораздо дальше, чем позволяли эти проклятые обстоятельства.
Если бы только…
Нет. Все эти бесполезные мысли надо выбросить из головы.
– Будь у меня выбор, я бы предпочел, чтобы меня считали отвратительным, – это лучше, чем быть нудным. Хуже этого только разве что плохо накрахмаленный галстук, ботфорты носят с бриджами, расстегнутый жилет с простой сорочкой.
Она тихо рассмеялась и поднялась:
– Разве можно ненавидеть человека, который не воспринимает себя всерьез?
Она не испытывает к нему ненависти, слава богу. У него отлегло от сердца, но он доиграл свою роль до конца. Изобразив ужас, он взглянул на нее и произнес:
– Мисс Олдридж, поверьте, никогда еще я не был так серьезен, тем более что речь идет о расстегнутом жилете поверх простой сорочки, или о жилете, застегнутом на все пуговицы, но надетом с рубашкой, отделанной рюшем.
Но только не в том случае, если бы эти пуговицы расстегнула она, хотелось ему добавить. Тогда бы ему было безразлично, какая на нем сорочка.
Он вспомнил как билось ее сердце возле его груди и тяжелые удары собственного, тепло и аромат ее кожи.
Нет, надо забыть об этом, иначе опять наделает ошибок, натворит что-нибудь необдуманное.
«Вспомни лучше о Горди, – сказал он себе. – Не в пример остальным он не поверил, что тебя нет в живых, и разыскал среди трупов на поле боя».
