В 1938 году в «Литературной газете» была опубликована короткая заметка Е.В.Тарле «Лев Толстой и миссия генерала Балашева»[1]. Раскрывая природу «одной фактической неточности» великой эпопеи, Тарле затронул важную тему современной исторической науки и шире — гуманитаристики в целом: тему взаимодействия исторической действительности и действительности художественно-повествовательной. Позиция, занятая советским исследователем по отношению к литературному тексту как к живому и самодостаточному отражению истории, выгодно отличалась от общей в научной и публицистической периодике 1930-х годов практики «партийного истолкования».
Десятью годами ранее, в 1928 году, издательство «Федерация» выпустило книгу В.Б.Шкловского «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“»[2]: в своем роде уникальное исследование великого романа, проникнутое счастливым духом свободы научного поиска, свежестью нового методологического подхода, выработанного Шкловским в рамках «русского формализма».
В одной из глав, посвященной преломлению исторического материала в романе, дается разбор эпизода поездки Балашева.
Чем привлекателен этот сюжет? Миссия Александра Дмитриевича Балашева в июне 1812 года — эпизод сторонний и в исторических работах о войне 1812 года, и в романе Толстого. Если вглядеться в историческую действительность, то видна побочность этого эпизода и в драме первой недели войны. Александр I, посылая своего министра полиции А.Д.Балашева к Наполеону с мирными предложениями, не предполагал серьезных дипломатических последствий этой поездки, и Наполеон относился к этому формальному шагу русского правительства соответственно. С началом войны оба враждующих центра ясно видели второстепенность дипломатических контактов друг с другом.
Итак, возвращаясь к неслучайно мелькнувшему слову: сама суть дела (поездка Балашева) представляется сторонней, как в контексте событий исторических, так и в научной и художественной литературе. Эта отстраненность дипломатического вояжа на фоне разворачивающихся военных действий и есть та ось, вокруг которой выстраивается история миссии Балашева. Ось настолько очевидная, что она ясно понималась историческими лицами, ее начертавшими и пережившими, а потом и авторами научных и художественных произведений.
Критика, художественная литература, историография — все как будто имеет исключительно свой предмет, однако все соединяется в определенный момент общим элементом. Есть то, что невозможно отгородить горизонтом рассмотрения в рамках жанра, предмета, идеологии; то, столкновение с чем неизбежно. Это и есть история. История войны, история романа, история литературы или науки. Историческое, то есть однажды произошедшее, — неустранимо. Исследователь, имея дело лишь с одной стороной (литературоведческой, источниковедческой или историографической), неизбежно теряет уходящие в тень другие грани исторического события. Я предлагаю, не отбрасывая, по возможности, структурного многообразия исторического события, осознанно войти в этот лабиринт через уже известный порт художественного повествования.
Для участников событий — для Наполеона, Александра, Балашева, Даву и других — отстранена была сама миссия русского дипломата: хлопоты о мире в тех обстоятельствах, когда мир уже никого не интересовал. Мир никого не интересует, но историческое действие вокруг «миротворческой миссии» разворачивается на самом высоком уровне. В контексте романа «Война и мир» отстранен эпизод, он избыточен (его легко можно опустить без всякой деформации сюжета), однако он подробно описан в романе. Эпизод избыточен, но на страницах исследования В.Б.Шкловского он почти целиком цитирован…
Случайно ли внимание к стороннему? Разумеется, нет. И любые новые обстоятельства (война, написание великого романа, литературная критика) по-новому проблематизируют историческое событие. Общим в данном случае будет то, что побочность, вынесение в сторону позволяет с иных позиций взглянуть на основное; причем именно со стороны, то есть будто бы не рискуя быть вовлеченным в решающий ток событий.
В описаниях миссии Балашева пространственное измерение противостояния России и Франции (России и Европы, если угодно) переносится с географических индексов (дороги, переправы, леса и топи, населенные пункты, по которым движутся и около которых бьются военные части и соединения) на психологическую карту двух враждующих домов: Александр отдергивает полог административного, военно-оперативного, этнографического и иных измерений и как личность вступает в контакт с личностью противника. При этом диалог монархов опосредован; между их личностями выстраивается цепочка посредников, каждый из которых — свое отражение сюзерена. Как идея отражается в симулякрах, так монарх, этот просвет небес, отражается преломленным для земных нужд в своих подданных.
