Они все знали, что этот генерал – личный друг Пака. Потому и придумали свой план. Правда в Северной Корее необязательно дарила свободу или отправляла на эшафот. Это был лишь один из факторов, который следовало принимать в расчет, если твоя цель – выжить.
– Вы не согласны, генерал? – спросил другой мужчина.
Генерал посмотрел на телефон, потом опять на непроницаемое лицо Чун-Ча. Он понимал, что его только что перехитрили, и ничего не мог этому противопоставить.
Он кивнул, снял с крючка фуражку, и все трое вышли за дверь.
Они просто оставили Чун-Ча в кабинете. Она не удивилась. Тут никто понятия не имел о равенстве полов. Она не служила в армии и для военных была человеком второго сорта.
Она подумала, не пошлют ли ее убить Пака. Прикинула, каковы его шансы быть казненным расстрельной командой, как большинство предателей. Ситуация была неоднозначной и напоминала случай с голландским туристом и уличными торговцами. Чтобы казнить Пака публично, придется дать какие-то объяснения. Конечно, они могут солгать, но люди посообразительней сразу поймут, что только государственная измена может стать причиной казни столь высокопоставленного лица, и придут к выводу, что была предпринята попытка государственного переворота. То, что в этой схеме участвовал член ближнего круга, может плохо сказаться на Высшем руководителе. Да, изменника поймали, но что, если другие, вдохновившись его примером, тоже попробуют? С другой стороны, изменников необходимо карать, и соответствующей карой может быть только смертная казнь. И Чун-Ча могут привлечь к возмездию, дав приказ организовать все так, чтобы это выглядело как несчастный случай. В прошлом она уже выполняла подобные задания. Изменник умрет, а его сообщники десять раз подумают, прежде чем предпринять новую попытку. Вот только общественности и другим потенциальным врагам внутри страны необязательно знать о попытке переворота. Чтобы не ослабли позиции Высшего руководителя.
Она обдумала все это, а потом выбросила из головы. Приказ либо поступит, либо нет.
Она сунула телефон обратно в карман, поднялась и вышла.
Несколько секунд спустя Чун-Ча уже шла под солнышком и глядела в небо без единого облачка.
В Йодоке в это время каждый заключенный думал, что зима близко. Первый комплект одежды, который Чун-Ча получила сразу после поступления в лагерь, раньше принадлежал мертвой девочке. Одежда была грязная и рваная. «Нового» комплекта обносков она не получала еще три года. Она работала на золотодобыче, выкапывала драгоценный металл, не понимая, что это такое и сколько он стоит. Она побывала и в гипсовом карьере, и в винокурне, и в полях. Ее рабочий день начинался в четыре утра и заканчивался в одиннадцать вечера. Она видела сумасшедших, которых заставляли копать ямы и полоть сорняки. Умирающих заключенных часто освобождали, чтобы их смерть не испортила официальную статистику, – так уровень смертности в лагере казался ниже. Чун-Ча не знала, зачем это делается; она просто помнила, как заключенные, старые и молодые, тащились через ворота лагеря, чтобы рухнуть на землю в нескольких метрах от них. Потом их тела разлагались там или их пожирали животные.
Она жила с тридцатью другими заключенными в глиняной мазанке размером не больше ее нынешней квартиры. Мазанки не отапливались, а одеял не хватало. Ей случалось просыпаться с обморожениями. Случалось, проснувшись, видеть, что сосед за ночь умер от холода. На двести заключенных приходился один туалет. Для внешнего мира такое было невообразимо. Для Чун-Ча это была обычная жизнь.
Десять.
Таково было число основных правил в лагере.
Первое и самое важное гласило:
Последнее и почти такое же важное было:
Остальные правила между ними – не красть, подчиняться приказам, шпионить за другими и доносить на них – были, по ее мнению, пустыми словами. Тебя могли убить по любой причине и без нее.
Правило номер девять, однако, ее интриговало. Оно гласило, что надо искренне раскаиваться в своих ошибках. Чун-Ча знала, что оно касается тех, кто может однажды выйти из лагеря на волю. Сама она на такое не надеялась. Никогда не думала, что будет свободной. И не раскаивалась в своих ошибках. Просто старалась выжить. В этом смысле ее нынешняя жизнь мало чем отличалась от лагерной.
Трое мужчин снова сидели в Оперативном штабе. И снова их собрание было тайным. Запись не велась. Не было других участников. Как и официального протокола.
Эван Такер смотрел на президента, президент смотрел на него. Последнему еще не сказали, зачем понадобилась встреча, сообщили только, что она срочная и должна состояться немедленно. Вот почему они сейчас сидели здесь и почему президент отменил четыре совещания, на которых должен был присутствовать.
– Так вы просветите меня, наконец, Эван? – спросил он, не скрывая раздражения.
