– Нет, только ценность, сэр, только ценность. Но я должен сказать, мистер Хемингуэй, я читал ваш сборник «В наше время». Я смог раздобыть экземпляр из первого тиража, издательства «Три Маунтинс». Если вы продолжите писать дальше так же успешно, то вы снесли мне золотое яичко. Я так полагаю, тираж был не более пары сотен экземпляров?
– Вообще-то у меня самого всего один. – Эрнест покраснел от столь неприкрытой лести.
– Так вот: приберегите его. Вы знаете, какое сейчас дорогое образование?
Откуда Куццемано известно, что у Эрнеста есть ребенок?
– Я могу лишь молиться, чтобы ваша следующая книжка вышла столь же малым тиражом.
– Вы, вероятно, удивитесь, но сам я этого вовсе не желаю.
– Вы публиковались где-нибудь еще?
– Не так давно кое-что вышло в журнале «Литтл Ревью».
– Ваше имя должно быть на слуху.
– Не сказал бы. Меня читают разве что интеллектуалы и лесбиянки.
– Дорогой мой, а вы знаете, что этот журнал в Америке воруют чаще остальных?
– Это как раз по мне. Пусть уж лучше меня читает ворье, чем критики.
– Хорошо, очень хорошо. – Куццемано устраивается между Эрнестом и Сарой, наливает себе белого вина.
– Вы не возражаете, мистер Куццемано, если я украду у вас яблочко?
– Нисколько. Угощайтесь.
Хэдли грызет яблоко, вслушиваясь в беседу Сары и Зельды, но ловит себя на том, что все время поглядывает на этого человека. И всякий раз оказывается, что он смотрит на нее.
Вечер продолжается, и на террасе начинаются танцы. В какой-то момент вниз спускаются Патрик и Бу, сыновья Сары и Джеральда. Потирая сонные глаза, они спрашивают, что происходит, но, едва завидев Хемингуэев, опрометью кидаются наверх. Эрнест и Скотт поют под музыку «Чай для двоих» и не замечают этого стремительного маневра.
Куццемано весь вечер увивается вокруг Хемингуэя, тот довольно вежливо отвечает на его вопросы. Приятно, что Эрнест так любезен с человеком, который ему не нравится. Ведь иной раз ее муж может сказать что-то настолько злобное, что Хэдли удивляется – да он ли это. Она знает: Эрнест постоянно борется с темными мыслями и дурным настроением – но это же не повод хамить людям. Тяжелее всего бывает по ночам, когда он оказывается в мире, где не осталось ничего, что имело бы хоть какой-то смысл. А наутро Эрнест опять весел и приветлив, снова живо интересуется литературой и искусством и ловко складывает слова в прекрасные тексты.
Хотя Эрнест явно не испытывает теплых чувств к этому любителю книжных редкостей, он все же подписывает клочок бумаги, который Гарри поспешно прячет в конверт и заклеивает, проведя языком по кромке. Затем подписывает конверт: «Э. Хемингуэй, июнь 1926-го».
Позже Куццемано пододвигает кресло поближе к Хэдли. Она внутренне готова к комплиментам.
– Миссис Хемингуэй?
– Называйте меня Хэдли.
– Какое красивое имя. Я сам родом из Южного Хэдли.
– Где это?
– В Массачусетсе.
– А сейчас где вы живете? Полагаю, уже не в Массачусетсе?
– О нет. То в Париже, то в Нью-Йорке. Только там и можно жить. В Лондоне скука смертная. Там все слишком уж английское, не повеселишься толком.
«Интересно, он голубой, женатый или холостой?» – думает Хэдли. В Париже встречались все три типажа, причем частенько – совмещенные в одном человеке. Куццемано пытливо вглядывается в Хэдли – все ли его любезности дошли до нее? Зубы у него мелкие, как у рыбы.
– Могу я быть с вами откровенным, миссис Хемингуэй… Хэдли? – Куццемано придвигается еще ближе, понижает голос. – Сара рассказала мне о саквояже, миссис Хемингуэй, о чемодане, полном бумаг: первый роман мистера Хемингуэя, несколько коротких рассказов. Не поймите превратно, я говорю об этом вовсе не для того, чтобы вас расстроить, а потому, что работы вашего мужа – это истинное литературное наследие. И, что бы ни лежало в том саквояже, придет время, и все это будет стоить уйму денег.
Веки у Куццемано дергаются, словно самая мысль об утерянных ценностях причиняет ему боль.
– Я так понимаю, что саквояж потерян на Лионском вокзале? Четыре года назад, в поезде, который шел в Лозанну?
Хэдли растеряна.
– Я не хочу об этом говорить.
Куццемано придвигает кресло еще ближе. Его руки уже касаются ее колен.
– Миссис Хемингуэй, кто-нибудь еще знает о том, что было в том саквояже? Уверен, Эрнест, безумно обрадовался бы, если бы получил назад свои рукописи.
– Мистер Куццемано, спасибо за интерес к работе моего мужа, но полагаю, вы сильно преувеличиваете его тогдашнюю значимость для мировой литературы. – Она переходит на пронзительный шепот. – Четыре года назад мистер Хемингуэй еще не публиковался. Мы всего год прожили в Париже! Саквояж утрачен безвозвратно. Кто-то взял его по ошибке. Все пропало: рассказы, копии, роман – все, что было в нем. Я никогда не смогу забыть этот ужас. – Хэдли чуть успокаивается. – А тем более никогда себе этого не прощу. Теперь, если вы не против, мы оставим эту тему. Я не собираюсь тратить свой вечер на то, чтобы способствовать вашему обогащению.
