Сперва Мэри набрала номер Хэдли.
– Это был несчастный случай, – объяснила она.
– Куда он собирался в такую рань?
– На утиную охоту, – ответила Мэри. – У нас были планы.
На том конце провода повисла тишина. Потом Мэри часто приходилось слышать подобную тишину, несколько месяцев подряд каждый из ее собеседников деликатно замолкал, когда она произносила: «Это был несчастный случай. Эрнест просто неосторожно обращался с ружьем». Никто, даже прислуга, ей не верил.
– Я не думала, что он закончит так, – сказала Хэдли. – Боже мой, я и представить себе не могла, что когда-нибудь буду жить в мире, где нет его.
Хэдли была уже не в том возрасте, чтобы отправляться в далекое путешествие, но сказала, что приедет Бамби со своей беременной женой.
– Я попрошу его привезти красные розы. А то ведь он и не вспомнит, почему именно их.
Затем Мэри позвонила Патрику и Грегори, сообщила, что случилось с их отцом. И только Марта, услышав: «Эрнест погиб. Несчастный случай с ружьем», с воплем отшатнулась от телефона. Чего-чего, а этого Мэри не ожидала. Во всяком случае от Марты.
На момент той встречи в ресторанчике на Шарлот-стрит оба были несвободны. Мэри даже в голову не могло прийти, что из приглашения мистера Хемингуэя может выйти нечто большее, чем просто разговор: он только что приехал в Лондон, и его неосведомленность о происходящем на фронтах уже стала притчей во языцех у американских корреспондентов, которые находились здесь с самого начала. Мэри подумала, что Хемингуэй просто придумал хитрый способ собрать информацию, не нанося урона своему реноме героического репортера.
Собиралась она недолго. Выскребла остатки помады на губы и щеки, подкрасила ресницы разведенной в воде жженой пробкой, глянула в зеркало: неплохо. Мэри никогда не считала себя красавицей, но для ее тридцати шести лицо вполне даже ничего. Она понимала, что мужчинам нравится ее живой нрав, ее смешливость и готовность продолжать пить и петь даже тогда, когда остальные участники вечеринки уже отправились на покой. Умение жить с удовольствием вполне заменяло Мэри смазливую мордашку.
Взяв щетку, Мэри безуспешно пыталась вычесать из кудряшек пыль от вчерашней бомбежки. Что ж, в таком городе сложно выглядеть опрятно. Но мистер Хемингуэй перебьется, думала Мэри, складывая сумку, – позже вечером она собиралась заскочить в редакцию «Тайм» на Дин-стрит, чтобы закончить статью.
Мистер Хемингуэй опаздывал. Мэри сидела за столиком на улице и чертила ногтем по клетчатой скатерти. Зря она не зашла внутрь, на улице слишком жарко в шерстяном пиджаке. Пожалуй, и писателю тоже не стоило бы сидеть у всех на виду. Табличка в окне ресторана извещала крупными черными буквами: «Заведение открыто все время, пока разрешена продажа спиртных напитков, кроме случаев прямого попадания».
Мэри думала о его жене, о Марте Геллхорн, которую встречали в Лондоне чуть ли не с королевскими почестями. Мэри впечатлила ее жесткость. Среди бледных и плохо одетых гостей вечеринки на квартирке в Челси Марта выделялась своим загаром, характерным выговором уроженки Среднего Запада и палантином из серебристой лисы с хвостами, свисающими ниже лопаток. Весь вечер ее сопровождали целых два польских летчика.
Вокруг все только и шептались о знаменитой Марте, приехавшей сюда отдельно от мужа, и о ее подвигах в Испании, Финляндии, Китае. «Говорят, – рассказывал приятель Мэри, – что она прибыла на судне, набитом динамитом. И что ее брак на грани краха: вроде они с Хемингуэем вот-вот расстанутся. Вообрази: такой мужчина, и один. Да лондонские дамы нападут на него раньше, чем противник». Марта Геллхорн стояла посреди комнаты, явно понимая, что все внимание приковано к ней, и при этом столь же явно игнорируя этот факт.
Мэри пила пунш. Он отдавал смоленым канатом и машинным маслом. Она старалась набраться храбрости, чтобы заговорить с этой женщиной. Мэри давно с восхищением следила за работой Марты, с тех пор как сама начала работать в «Чикаго дейли ньюс», правда, вести женскую колонку, а не международную. Мэри освещала модные цвета сезона, балы дебютанток и рассуждала, что выберут нынешние дизайнеры – шелк или вуаль, а сама зачитывалась невероятными репортажами Марты из Мадрида и удивлялась ее стремительной карьере, ведь они были ровесницами. Как только война разразилась в Европе, Мэри решила туда отправиться.
И вот ее кумир стоит совсем близко, в лисьем палантине и с польской свитой. Мэри залпом выпила еще один стакан пунша.
Приятель потянул ее за руку, чтобы представить.
– Марта Геллхорн Хемингуэй, это Мэри Уэлш Монкс. Господи, какие же у вас обеих трудные имена – язык сломаешь!
Марта подала Мэри руку – палантин соскользнул с округлого плеча.
– Просто Марта Геллхорн. – Краска на ее лице стала ярче. – Такое имя я еще могу вытерпеть дома, но сейчас я на работе. Приятно познакомиться, Мэри. Или все-таки миссис Уэлш Монкс?
