Мэри бродит по склонам, то и дело натыкаясь на норы сусликов и лисьи следы. Скоро снег укроет холмы белым одеялом, пока же они похожи на шкуру гепарда, которого они с Эрнестом могли бы подстрелить в южноафриканском вельде. А небо серое, словно лужа стоячей воды.
Иногда она поднимается в лес, где пихта мешается с березой. В этом году осень наступила как-то очень быстро, и лес буквально за несколько дней окрасился в цвета горчицы, крови и ржавчины. В голове не умещается, что Эрнест, так любивший эту красоту, больше никогда ее не увидит.
Репортеры продолжают ей названивать, хотя в каждом своем интервью Мэри как заведенная повторяет одно и то же: «Эрнест чистил ружье, и оно нечаянно выстрелило». И всякий раз слышит на другом конце провода недоверчивое молчание перед новой атакой: «Ведь Эрнест прекрасно владел оружием! Зачем он поднялся так рано? Что он собирался делать тем утром?» И Мэри монотонно отвечает раз за разом: «Стрелять уток. Мы собирались пойти на утиную охоту».
Вечером накануне Эрнест пел по-итальянски:
–
Мэри складывала свою одежду и улыбалась, слушая глупую песенку. Теперь он все чаще бывал в хорошем настроении. И работа у него вроде пошла полегче.
–
– Чем займемся завтра, Барашек? – окликнула его Мэри из своей спальни.
– Может, постреляем уток?
– Отличная идея.
Эрнесту захотелось выйти из дома, подвигаться на воздухе. Она подумала, это хороший знак. И надеялась убедить его закончить какой-нибудь из парижских набросков и отослать издателю. Ей так хотелось, чтобы Эрнест снова ощутил себя уверенно в мире слов, ведь он приходил в хорошее настроение только от работы. Последние десять лет, после «Старика», ее муж очень мало публиковался – неудивительно, что он чувствовал себя списанным в утиль.
Он зашел к ней в спальню, чтобы поцеловать на ночь. В последние несколько дней он опять стал нежным и любящим. Она с удивлением почувствовала, как его язык легонько скользнул ей в рот. Ощутила вкус зубной пасты.
– Спокойной ночи, Барашек. Сладких снов.
– Спокойной ночи, мой котенок! – раздалось в ответ из его спальни.
А потом его мощный, как труба, баритон снова завел легкомысленное
Мэри удовлетворенно закрыла глаза. «Наконец он вернулся», – подумала она. Завтра они всласть постреляют уток, и она приготовит что-нибудь его любимое, а потом будет нежно шептать ему на ухо, что весь мир сойдет с ума, когда прочитает воспоминания о молодости Эрнеста Хемингуэя. Она зароется носом в его побелевшие волосы, а вечером, после бутылки очень хорошего вина, они, быть может, займутся любовью. Хлопнула дверь, голоса стало не слышно, и Мэри погрузилась в сон, думая о том, какой прекрасный день ждет их завтра.
Следующим звуком, который она услышала, был выстрел.
Не важно, что журналисты ей не верят. Их дело. Мэри наплевать на мнение штатного сотрудника «Таймс». Но почему Эрнест был в таком прекрасном расположении духа накануне вечером? Почему он так аккуратно завернул в пленку недоеденный ужин? Зачем купил лотерейный билет на розыгрыш, который должен был состояться на следующей неделе? К чему составлял подробные планы на предстоящие каникулы и выгреб кучу писем, словно собрался их рассортировать в ближайшее время? Эрнест всю жизнь питал лютую ненависть к подобному мерзкому способу уйти из жизни; он не мог поступить так. Он не оставил бы ее одну.
«Стрелять уток. Случайный выстрел. Чистил ружье», – раз за разом повторяла Мэри, не давая журналистам себя сбить. Она прекрасно понимала репортеров – сама такой была. Помнила, что нужно попытаться столкнуть собеседника с вызубренных фраз, и тогда услышишь настоящую историю. Так что она упорно повторяла одно и то же. Им ее не поколебать.
Мэри остановилась у озера и смотрит на уток и цаплю. Стоит неподвижно, вдыхая запах прелой листвы, и ждет, пока птицы приблизятся. Толстая куропатка, серая в коричневых пятнах, что-то клюет у самых ботинок. Будь здесь ее муж, он подстрелил бы их на обед. Но у Мэри больше нет желания охотиться; к тому же все их оружие теперь надежно заперто.
Она садится у воды, как часто делала этим летом. Каждый раз, когда она приходила сюда, детские воспоминания охватывали ее с новой силой, словно все произошло только вчера. Она каталась на коньках по льду озера в Миннесоте. Лет в семь, судя по тому, что сама вырезала на двери лесопилки дату – «1915».
