– Идея парка мне нравится. – Его взгляд остановился на Элизе. Он слегка улыбнулся моей подруге. – До тех пор, пока там нет воронов.
Все понимающе рассмеялись, исключая лишь мистера Бартлетта, который не сделал этого из принципа, и мистера Брайанта, который, должно быть, почувствовал, что его власть над слушателями ослабла.
– Мистер По, – сказала мисс Линч, – не могли бы вы сейчас прочесть для нас «Ворона»? Тут присутствуют несколько гостей, которые не слышали, как вы читаете, а это такое наслаждение. Мистер Брайант, вы слышали чтение мистера По?
– Я читал стихотворение, – коротко ответил мистер Брайант.
Мистер По кивнул мисс Линч:
– Признателен за ваш интерес, но на следующей неделе я опубликую в журнале гораздо более удачное стихотворение. Возможно, вам захочется его услышать.
Эльфоподобное личико миссис Линч вспыхнуло воодушевлением.
– О да, мистер По, пожалуйста! Я думаю, нам всем понравится.
Представители высшего эшелона принялись аплодировать, не хлопали только мистер Бартлетт, мистер Брайант да преподобный Гризвольд, с раздувающимися от праведного гнева ноздрями торжественно шествовавший в главную гостиную. Гости, толпившиеся в задней гостиной, пробирались поближе к арочному проему, чтобы тоже послушать.
Мистер По полез в карман, достал оттуда лист бумаги и протянул его мне:
– Так как стихотворение ваше, миссис Осгуд, вам его и читать.
Кто-то ахнул. На многих лицах появились удивленные улыбки. Но никто не был удивлен больше, чем я.
Я развернула сложенный листок. Это было стихотворение «Пусть так и будет», в котором я отчитывала мистера По за сомнения в том, что жена будет доверять ему. Начав читать, я почувствовала, как к лицу приливает кровь.
Закончив чтение, я боялась поднять глаза. По комнате разлилось молчание, а потом… а потом раздались хлопки, издаваемые парой одетых в перчатки рук. Потом к аплодисментам присоединился кто-то еще, и еще, пока наконец этот звук не заполнил весь салон. Я медленно подняла глаза. Аплодировали все присутствующие женщины.
Мистер По подождал, пока аплодисменты стихнут, и тихо сказал:
– Миссис Осгуд уверяла меня, что все читательницы поймут ее стихотворение. Она сказала, что со стороны мужчины тщеславно считать, будто ему следует пренебрегать дамой, с которой он состоит в дружеских отношениях, лишь чтобы доказать жене свою верность. Похоже, она была права.
– Да! – воскликнула мисс Линч. – Спасибо, что прочли нам это стихотворение, миссис Осгуд. Мы, женщины, так часто бываем недооценены нашими мужчинами. Вовсе не каждый наш шаг преследует цель завлечь кавалера, знаете ли. – Дождавшись, когда гости закончат смеяться, она сказала: – Давайте обсудим это за закуской. – Она взяла меня под руку и повлекла к столу, где я, держа в руке порцию итальянского льда, выслушивала похвалы от ее самых знаменитых гостей.
Оборки юбок, края капоров, полы плащей и тенты магазинов хлопали на резком апрельском ветру. Детский смех перемежался с цокотом копыт по брусчатке, когда мимо проезжали фаэтоны с огромными колесами, которыми правили холостяки, красующиеся перед барышнями, почти задыхающимися в своих чрезмерно туго затянутых корсетах. Воскресный послеобеденный променад был возобновлен.
Бедняки бродили тут в яркой готовой одежде, кричащей о той самой бедности, о которой им так хотелось бы забыть. Мещане-середнячки шествовали в простом темном платье, призванном продемонстрировать их вкус и изысканность. Уж они-то будут знать, как распорядиться годовым доходом в две тысячи, если он у них появятся! Богатые проплывали горделиво, будто белокрылые лебеди, и их наряды демонстрировали достаток и значимость владельцев. Представление о доходах можно было составить, исходя из высоты воротничков у джентльменов и количества ярдов блестящего шелка, что пошел на юбки дам. Эти говорящие о процветании знаки могли читать даже бедняки в их пестром отрепье, или, во всяком случае, им так казалось. Кто же, в самом деле, может знать, что некий господин довел себя до банкротства, купив жене брильянты, в которых она теперь щеголяет? Кому известно, что он не в состоянии заплатить за бобровую шапку, красующуюся у него на голове? Влившись в этот человеческий Нил, что обычно тек по Бродвею между тремя и четырьмя часами пополудни, я думала про себя, есть ли среди живых хоть кто-нибудь, кто ничего не скрывает?
Сейчас меня в обществе Элизы и ее мужа нес людской поток. Наши дети – белокурые отпрыски Элизы и моя темноголовая парочка – вприпрыжку шли впереди, сопровождаемые хорошенькой юной Мэри. В толпе мы поприветствовали мистера Клемента Кларка Мура,[47] прославившегося, к его огорчению, детским стихотворением «Ночь в канун Рождества», а не преподаванием восточных языков в основанном им колледже. Раскланялись с мистером и миссис Август Белмонт: она – дочь коммодора Перри, он – богатый иммигрант из Германии, преподнесший жене в качестве свадебного подарка целый городской квартал.
– Посмотрите, кто идет, – сказала Элиза.
