– Кто строил дом? – спросил я Лори.
– Это один из шедевров Гринни Милтона, – скривилась она. – Чтобы чувствовать себя хорошо под этой крышей, надо носить розовый блейзер и зеленые брюки.
Мы проследовали в обширное помещение, где островки мебели как будто парили в паре дюймов над ковром неярких расцветок. По лестнице протопали шаги. Из-за угла вылетел Кобби, кинулся нам навстречу и обнял руками ноги матери. Следом за ним появилась темноволосая женщина в голубых джинсах и просторном хлопчатобумажном свитере.
– Нэд, это Поузи Феабразер, моя избавительница.
Поузи подарила мне сухое рукопожатие и улыбку, которая согрела бы и труп:
– Знаменитый Нэд Данстэн! – Пышные вьющиеся волосы Поузи были собраны на затылке, непослушные завитки норовили выбиться и упасть на лицо. Ей было года двадцать четыре или двадцать пять, и она принадлежала к тому типу женщин, которые красят губы даже под угрозой тюремного заключения. – Кобби весь день только о вас и говорит. – Поузи повернулась к Лори. – Я его покормлю через полчасика, хорошо?
Кобби отпустил мать и попытался утянуть меня за собой.
– Поможешь мне на кухне, когда уложим Кобби спать?
Поузи опустила глаза, наблюдая, как Кобби уцепился за мою руку и делает «перетягивание каната», и улыбнулась мне:
– Цена обожания. – Она присела перед мальчиком на корточки. – Позволь Нэду немного поговорить с твоей мамой, прежде чем будешь просить его слушать твою музыку.
– Мы с Нэдом можем послушать музыку вместе. – Лори склонилась над сыном. – Кобби, Нэду нравится тот же самый отрывок Монтеверди.
Кобби сделал шаг на место, только что освобожденное Поузи:
– Правда? – Глаза малыша были предельно серьезны.
– «Confitebor tibi», – сказал я. – Эмма Кёркби. Очень нравится.
Кобби раскрыл от удивления рот. С таким же успехом я мог бы сказать, что по соседству со мной проживают Санта-Клаус и Пасхальный Кролик. Он крутнулся на месте и бросился к одному из парящих островов.
Мы с Лори уселись на диван цвета овсянки, а Кобби принялся загружать диск в один из блоков солидной музыкальной «стойки» под большим выразительным автопортретом Фриды Калло. Я не в силах был оторвать от него глаз. Я поискал глазами другие картины, унаследованные Лори от отца, и над камином увидел чуть меньшего размера портрет кисти Тамары де Лемпика: светловолосая женщина за рулем спортивного автомобиля.
– Изумительные картины, – сказал я Лори. Кобби уже едва не разрывало от нетерпения.
– Извини, – улыбнулась ему Лори. – Мы готовы. – Кобби нажал на кнопку воспроизведения.
Волшебный голос Эммы Кёркби плыл из невидимых колонок, превращая тягучий, плавный ритм песни в чистое серебро молитвы. Кобби, скрестив ноги, уселся на ковер, поднял голову и замер – он будто пил музыку, не сводя при этом с меня глаз. Ритм замедлился, затем устремился вперед на «Sanctum et terrible nomen eius», и Кобби обхватил себя руками. Мы дослушали до «Gloria patri», где Эмма Кёркби воспаряет в серии пылких, не в такт, инвенций, которые каждый раз, когда я слушаю ее, напоминают мне вдохновленное джазовое соло. Кобби по-прежнему не отрывал от меня глаз. Когда фрагмент закончился, малыш заметил:
– А тебе и правда нравится.
– И тебе очень нравится, – откликнулся я.
Кобби поднялся с ковра:
– А теперь послушаем фортепьяно.
– А я пока покручусь на кухне, – сказала Лори и исчезла за углом Кобби поставил другой диск и нажимал кнопки, пока не добрался до последней части «Эстампов» Дебюсси – «Сады под дождем» в исполнении Золтана Кочиша.
Он закрыл глаза и откинул в голову, инстинктивно подражая поведению едва ли не каждого музыканта – даже я так делаю, когда музыка сильно увлекает меня. Я почти явственно видел, как гармонические аккорды заставляют трепетать его нервы. «Сады под дождем» заканчиваются коротким драматическим пассажем и звонко-высоким, вибрирующим «ми». Как только оно отзвучало, Кобби открыл глаза и сказал: «Вот она на нашем пианино!» – и, показав на белый детский рояль, выступающий углом от противоположной стены комнаты, бросился к нему, поднял крышку и ударил по клавише «ми» высокой октавы. Не знаю, что мне больше захотелось сделать в это мгновение – глупо захихикать от восхищения или зааплодировать, но, кажется, я сделал и то и другое.
– Правильно? – Он еще раз ударил по клавише и резко отнял палец, чтобы погасить звук.
– А ты помнишь громкую ноту перед ней?
Кобби резко крутанулся к клавиатуре и взял высокое «си»:
– Пять вниз и пять – вверх,
«Си» было на пять полутонов ниже «ми», так что после всего предшествовавшего финалу развития гармонии «ми» казалось просто комичным разрешением. Неудивительно, что Кобби так ловко удавалось подражать голосам. У него был идеальный слух, или то, что называется идеальным слухом, в любом случае – возможность улавливать точные взаимосвязи между звуками.
– Как же ты узнал, где они?
Кобби подошел, положил локти мне на колени и заглянул в глаза, словно спрашивал себя самого, на самом ли деле я такой глупый или просто прикидываюсь.
