Мистер Икс полностью

Не так давно рассудок мой был почти целиком поглощен работой над моими рассказами, над одним из них – в особенности. Рассказ тот – мой самый длинный, самый лучший и самый печальный. Когда я творил его, я чувствовал себя богоподобным и вселяющим страх. Перо мое скользило по странице, и впервые в жизни я писал то, что знал, – то есть я сел писать только тогда, когда убедился в своей правоте… Я постучался в дверь Храма и был допущен… Жизнь моя стала темным лесом, лабиринтом, тайной… И случилось это, когда я впервые познал свое прибрежное состояние…

Ну почему же прежде рассказ этот не опустил мне руку на грудь и не шепнул: «Пусти меня к себе в душу»…

Мне надо несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

Вдохновение посетило меня в один прекрасный летний вечер, когда я, до крайности уставший, вернулся домой. То был мой последний год в статусе Криминального Авторитета. Некий болван по имени Теодор Брайт предпринял попытку устранить меня с моей позиции в преступной иерархии. Ответная реакция уже не доставила мне никакого удовольствия. Я устал и хотел выйти из игры. Мои мысли искали утешения в искусстве, и приятная идея посетила меня: ведь предрекая участь Годфри Деммиману, получеловеческое существо даровало ему свободу божества. Мое второе «я» должно было вновь узаконить и повторить мой трудный путь к Святой Цели. Но, как я уже писал, намерения мои были вынуждены капитулировать перед тем, что поднялось в моей душе.

Я ПРОТЕСТУЮ!

Каждый второй рассказ отправлялся туда, куда ему следовало. Почему же только в этом нашло приют искусство? Позвольте мне высказаться по слогам, громко и отчетливо: я ненавижу искусство, искусство никогда НИЧЕГО ХОРОШЕГО НЕ ДАВАЛО НИКОМУ. ОНО НЕ ВЫИГРЫВАЛО ВОЙНУ, НЕ НАКРЫВАЛО НА СТОЛ, НЕ ПОДМЕТАЛО ПОЛ, НЕ ВЫНОСИЛО МУСОР И НЕ ДАВАЛО ТЕБЕ ВЗАЙМЫ, КОГДА ТЫ РАЗОРЯЛСЯ. ИСКУССТВО ТАК НЕ РАБОТАЕТ.

Начало получилось таким, как я предчувствовал. Через призму детства и юности Годфри Деммимана я пересмотрел свои собственные. Мы с ним пережили загадочные и волнующие приключения в густом лесу и унаследовали божественные дары. Слезы переполняли и мои глаза, когда я нашел Священную Книгу. Затем хулиганские фантазии отмели в сторону светлые намерения и уничтожили покой в моей душе. Вместо убежденности – сомнение; вместо ясности мышления – замешательство и смятение; вместо плана – хаос; вместо триумфа – непонятно что, но точно не триумф.

Деммиман переезжает в Маркхэм, возлюбленную Мастером деревеньку в Новой Англии, и, гуляя по ее петляющим улочкам, воображает, будто какие-то уродливые существа ведут его к давно пустующему дому со зловещей репутацией. Он взламывает его и неожиданно выясняет, что дом был резиденцией его предков. Внутри самого дома Нечто крадется за ним по пятам – или он крадется за Кем-то, – они сталкиваются друг с другом лицом к лицу в пугающе нечестивой концовке, о которой я отказываюсь рассказывать, Во благо Грядущих Поколений я записываю следующее:

«Настоящим я отрекаюсь от последних эпизодов рассказа под названием «Голубое пламя», тех самых, начинающихся словами: «Медленно волоча ноги, неясный силуэт выплыл из тени», и ставлю это условием при дальнейшем распространении книги издательствами. Они должны быть изъяты из списка рекомендованной литературы для начальных школ и учебных заведений более высокой ступени. Там, где это возможно, доступ, как исключение, может быть разрешен для историков и филологов, а данное заявление должно быть напечатано полностью на титульном листе».

Нижеследующее является отчетом о недавних действиях во имя Великой Цели.

Я едва не забыл о своей клятве защищать Френчи Ля Шапеля от его сообщника. Однако, вспомнив о ней, я направился в отделение интенсивной терапии больницы Святой Анны.

В центре паутины проводов и трубок знакомый мне хэтчтаунский хорек посасывал выверенные дозы кислорода, нагнетаемого насосом. Как все хэтчтаунские хорьки, включая Френчи Ля Шапеля, Клайд Прентисс осмеливался говорить обо мне только шепотом и только в свои юные годы. (Ни один из них не знал моего имени – ни одного из моих имен, – и десятилетиями эта шантрапа называла меня восхитительно зловещим прозвищем.) Благоухающей ночью двадцать пять лет тому назад, удачно подслушав, как едва половозрелый Клайд Прентисс развлекал своих ровесников непочтительным шоу, я ворвался в их клуб, схватил мальчишку за лодыжки, потащил его, хнычущего, по узким переулочкам прямо к неприметному строению и подвесил головой вниз над Живодером.

В то время, когда расхожее мнение отвергает любую необъяснимую опасность, этот извечный источник хэтчтаунских кошмаров был не только забыт – само его существование начисто отрицалось. Случайно ли, нет ли, местонахождение Живодера нигде официально не фигурировало, что способствовало возведению его в мифический статус.