Случались суициды. Попытки побега были привычным делом, пресекались с пугающей монотонностью и мало чем отличались от самоубийств. Например, один заключенный перелез через стену с вызывающим спокойствием под носом у вооруженного часового, игнорируя окрики и два предупредительных выстрела, похоже, очень хотел быть застреленным третьим (что и произошло). Джонстон не допускал откровенной неоправданной жестокости в отношении заключенных; однако охранники, каждую минуту сталкивавшиеся с озверевшими людьми, не проявляли милосердия, если их провоцировали.
Охранники, перемещавшиеся среди заключенных, были вооружены газовыми дубинками, оснащенными распылителями слезоточивого газа. Когда один из заключенных напал на Джонстона, дубинка в руках находящегося неподалеку охранника спасла начальнику жизнь. На вопрос, что такое жизнь в Алькатрасе, заключенный, отсидевший там всего лишь шестнадцать месяцев, коротко ответил: «Это ад».
Человек, планировавший провести треть срока во сне, столкнулся с тем, что заключенные называли «адскими ночами». Освободившийся заключенный рассказывал: «Капоне лежал на боку, уставившись в стену. Скорее всего, вспоминал сладкую жизнь снаружи и задавался вопросом, что мир делает без него, доживет ли он до момента, когда снова сможет увидеть этот мир». Это было до того, как Капоне сломался.
В конце января 1938 года Капоне дал показания Сеймуру М. Клейну, помощнику государственного прокурора из Нью-Йорка, в течение двух лет собирающего налоговый материал против Джонни Торрио. Вместе с Клейном был оперативный агент Минфина Джеймс Н. Салливан, работавший над делом Капоне вместе с Фрэнком Уилсоном. Обрадовавшись возможности поговорить с кем-то извне, Капоне молол всякий вздор на протяжении двух дней. Конечно, он говорил и о Торрио. «Я носил за него револьвер, – говорил Капоне, – и был готов пойти ради Торрио на любую крайность…» Клейн ушел с записью пятидесяти страниц показаний, состоящей из десяти тысяч слов, не представляющей никакой ценности.
Спустя год, в марте 1939 года, когда дело Торрио наконец дошло до суда, имя Капоне не упоминалось. В середине процесса Торрио пошел на процессуальную сделку и, признав вину, отправился на два года в Ливенуорт.
К счастью, у правительства было много убедительных доказательств и без Капоне. Даже если бы он и захотел дать показания против своего старого наставника, к тому времени из Капоне вряд ли бы получился убедительный свидетель.
Господствовал миф, что Капоне боялся не только пулеметного огня, который в любой момент могли открыть в Алькатрасе, но и мыслей об игле, входящей в тело, в том числе подкожных инъекций для лечения сифилиса. Это продолжалось до тех пор, когда у него начали проявляться признаки сифилитической деменции.
Сразу по прибытии в тюрьму Атланты он сдал тест Вассермана, давший положительный результат. Врач-уролог Стивен Т. Браун немедленно назначил Капоне курс инъекций висмута. Тяжелые металлы и мышьяк могли ослабить течение болезни и убрать симптомы, когда еще не было пенициллина, и являлись единственными эффективными средствами лечения. 7 сентября 1932 года анализ крови показал отсутствие болезни, и доктор прописал Капоне «дополнительный смешанный курс». Врач также отметил, что «Капоне проходил частичное лечение» до Атланты, но это заявление нельзя считать надежным, поскольку оно исходило от самого заключенного и не имело документального подтверждения.
Без пенициллина лечение сифилиса уже через месяц после заражения было бесполезным. Несмотря на доступные тогда методы, болезнь рано или поздно прогрессировала, хотя и не обязательно приводила к деменции. Современный эксперт в этом вопросе, Лидия Бэйн, доктор медицины, работающая в больнице San Francisco General Hospital[223], приводит результаты исследований, показывающие, что менее 5 % заболевших прогрессируют до паретической («сумасшедшей») третичной стадии – нейросифилиса. Роберт Ролфс, доктор медицины, работающий в государственном центре по борьбе с заболеваниями в Атланте, добавляет, что от других серьезных недугов, сопровождающих это заболевание, страдает только 20–25 % больных. Тем не менее вероятность того, что у больного не разовьется парез, составляет не меньше чем 19:1.
В начале 1938 года у Капоне появились симптомы, показывающие, что, несмотря относительно низкую вероятность третичной стадии, ему не повезло. 21 января Мэй написала заявление на свидание с Капоне в конце февраля. На этот раз она хотела взять с собой Мафальду. 31 января Джонстон отправил ей ответное письмо, в котором посоветовал сесть на катер, отправляющийся из Сан-Франциско, в 10 утра 28 февраля.
