На этот раз, когда я осмелился приоткрыть один глаз и посмотреть, что она делает, ее домашнее задание заключалось в том, что она надевала резиновый чехол на мой аппарат, литература о котором, наверное, занимает целую полку в библиотеке ее факультета, и затем опустилась на него. Я начал подозревать, что это уже выходит за пределы учебной программы. На этот раз приступ был сильнее обычного, и его трудно было утаить от ее внимания; через несколько секунд тело Катрионы содрогнулось в таком же приступе. Мои научные познания ограничены тем, что я узнал из книги доктора Кула и из Интернета; тем не менее я догадался, что принимал участие в половом акте. Не могу сказать, что возникшие при этом ощущения мне совсем не понравились, но все же меня удивляет, почему вокруг этого дела поднимают такую шумиху: лично я получаю гораздо больше удовольствия, читая «Ваш сад» или поедая суп, приготовленный миссис Б.
Господи, подумал я, чего только нынче не приходится делать студентам, чтобы получить диплом. Я рад, что мои студенческие годы далеко позади и мне не приходилось совершать ничего подобного, потому что система образования в те годы делала упор на развитие умственных, а не каких-либо других способностей.
Теперь ты знаешь, как мне довелось испытать то, чем захламлен Интернет и бесконечные любовные романы, которые, разумеется, не интересуют нас с тобой, но которыми забиты все полки в книжных магазинах. Я приближаюсь к концу письма, и вероятно, оно будет последним, поскольку Катриона заставила меня дать обещание, что я больше не буду тебе писать. Вот как это произошло.
Вчера я слышал, как она подбирала в прихожей почту, брошенную почтальоном в дверную щель. Еще лет сорок — пятьдесят назад эту работу приходилось делать по нескольку раз за день, но прогресс сократил доставку почты до единственного ритуала — где-то часов в десять утра. На мой взгляд, можно пойти и дальше, чтобы хлопок крышки почтового ящика тревожил занятых людей только через день или даже через два. Я сидел за компьютером, жужжал вентилятор, экран завораживал мой взгляд, и тут я почувствовал, что Катриона неподвижно стоит перед дверью, словно подобранные ею с пола письма привели ее в глубокое раздумье.
Утро, последовательно отмеченное шумом падающей почты, затем появлением знакомого запаха поджариваемого лука и консервированных помидоров, усиленного ароматом таинственных специй, возвещавшим о близости обеда, заканчивалось тем, что я с радостью завершал общение с Интернетом и начинал трудное дело спуска по лестнице, которое являло собой такой контраст путешествиям, совершаемым мной с легкостью Фауста по дальним континентам (где, впрочем, я везде находил примерно одно и то же), в направлении, куда меня манил мой благодарный орган обоняния. В кухне Катриона находилась в последней стадии приготовления пасты.
— Я положила почту на стол, — сказала она, обернувшись ко мне.
На самом деле ей следовало сказать «рабочая плоскость»; это постепенное стирание граней между разными предметами домашней обстановки является, на мой взгляд, одним из аспектов нашего неуклонного прогресса, который приведет, если он будет продолжаться, к тому, что мы сможем ограничиться одним словом для обозначения самых разнообразных предметов. Я увидел на столе стопку писем и обнаружил, что по крайней мере половина из них вернулась назад по адресу отправителя — то есть меня. Я отобрал эти письма под взглядом Катрионы, которая то принималась помешивать свое изделие, то наблюдать за мной, создавая у меня впечатление, что я мало чем отличался от блюда, закипание которого она боялась пропустить.
— Эти письма обычно забирала миссис Б., — сказал я, подвинув вернувшиеся письма в сторону Катрионы и надеясь, что она распорядится с ними не хуже, чем миссис Б. С другой стороны, у меня возникло предчувствие, что мне придется или просветить ее относительно этой стороны заведенного у меня в доме порядка, или навсегда отказаться от привычки писать тебе письма.
— Это же те самые письма, которые я отправила вашему другу, — сказала Катриона — как будто я сам этого не знал. Катриона любит иногда сформулировать то, что и без того очевидно, словно желая убедиться, что ей ничего не мерещится. — И они все помечены печатью «Адресат выбыл». Ваш друг, видимо, переехал. Разве вы не знаете его нового адреса?
— Мой друг выбыл уже давно, — сказал я. — Он отправился туда, куда наша почтовая служба пока еще не способна доставлять письма.
Катриона смотрела на меня тем самым непонимающим взглядом, за которым обычно следовал вопрос: «Вы и в самом деле?..» Она даже перестала помешивать в кастрюльке, откуда тут же донесся жалобный звук лопающегося пузыря. Потом она проговорила:
— Ваш друг… умер?
— Восемь лет и четыре месяца назад, — объяснил я. — Все мы смертны.
